Приятель

Коттедж Уилсонов не изменился, если только похорошел в деталях. Ухоженный палисадник, стриженая лужайка, на веранде благоухающие и цветущие цветы в горшках и кашпо. Приоткрытые окна на обоих этажах дома из-за благоприятной и солнечной погоды, ворота в гараж открыты. Баки издалека любуется сооружением, ставшим близким к сердцу, комфортным. На лужайке небольшая суматоха. У веранды, заполонив проход, громоздится куча коробок и спортивных сумок. Касс и Эй-Джей, более возмужавшие с прошлого раза, как их видел Баки, разбираются со складными стульями. У спрятанного под крышей гаража фургона возится Сара. Координирует сыновей, проверяет провизию с вещами, и снуёт от одного места к другому. Баки, заглушив мотор машины вдоль узкой дороги, берёт с пассажирского кресла коробку с тортом. Хотя на улице уже выходит царствовать знойная весна, свойственная Луизиане, Баки уверен, что угощение в порядке — ведь ехал на всех парах. Мысленно пожелав себе удачи, точно он непутёвый подросток, нуждающийся в аффирмациях, он выходит на улицу. Поправляет козырёк кепки, машет мальчикам, что — по возникшим искрам в глазах видно — норовят оставить груз и ринуться к нему, но сдерживаются и чинно продолжают работу, и идёт к Саре. От ярких бутонов кустов азалии, что произрастают в полутени дома, исходит сладковатый аромат, напоминающий жасмин. — Доброе утро, Сара. Отлично выглядишь. На Саре длинное, почти до земли, светлое льняное платье с узором витиеватых лоз. Дреды собраны в высокий хвост, а две косички обрамляют прихорошенное, мечтательное лицо. — Доброе! — её тело быстрое и подвижное, подол платья то и дело развевается. Она подходит то к салону фургона, то к багажнику. Не сдерживает улыбки на его комплимент, однако по проницательным глазам видно — одними словами сердце не растопить. — Благодарю, конечно, но сомневаюсь, что почти что бессонная ночь сказывается на лице красотой. И да, если торт нам, оставь в холодильнике. Баки замедленно кивает, оглядывает суматоху и обилие вещей в округе. — Не знал, что у вас сегодня занятой день. Сэм не предупреждал об этом. Сара, сложив какой второй десяток содовой в жестяной банке в портативный холодильник, оборачивается к нему и усмехается. — Болтливый братец взял, да не упомянул, — она прыскает. — На самом деле ничего серьёзного, подготавливаю офис к корпоративу. После обеда буду уже свободна. — Это хорошо, — он кивает. — Вам помощь нужна? — Нет, у нас всё замечательно. Мальчики справляются на ура, разве не так? — Так точно! — Касс, поставив крупную коробку в багажник фургона, огибает его так, чтобы пройти рядом с ними. Хочет отвлечься на бионическую руку Баки, ухватиться и повиснуть, но прозорливый взгляд матери предупреждает: нельзя. Эй-Джей, следуя впереди брата, бормочет что-то похожее на «после этого нам полагается оплачиваемый отпуск?». — Они у тебя молодцы, — потормошив Касса по голове, поникшего из-за отказа, Баки поворачивается к Саре, что складывает в бардачок упаковки влажных салфеток. — Спасибо. О, если тебе не терпится помочь, можешь сходить к Сэму! — увеселительная нотка в её голосе при упоминании имени звучит нарочито неприкрыто. — Он должен быть на кухне, если, конечно, опять не взялся за какое-то дело. — Наверное, мне нужно будет сходить к нему, да, — притворяться, будто Сэм изначально не являлся целью его приезда удаётся вроде неплохо, однако по чуть сощуренному, разоблачающему взгляду и приподнятым уголкам губ Сары Баки понимает, что крупно оплошал. — Кэп очень занятая фигура, не хочу его отвлекать. Он же едет с тобой? — Останется дома. С одной рукой не особо он и помощник. И да, забот у него столько, что куры не клюют. Так что, правда, сходи к нему, он по тебе соскучился. — Я тоже. Простую и короткую, но колючую правду высказать оказывается легче, чем вывернуться и уклониться от неё, защитившись от всяких последствий и ответственности. Послевкусие на устах остаётся пресное; неполноценное. Изливаться о своих чувствах и мыслях Баки не хочется, да и Сара не примет: через секунды пять пинком выгонит на кухню, дабы не расписался на ветер. — То есть, прошло всего шесть дней с нашей последней встречи у операционной, где лежал Торрес. Не то, чтобы я успел соскучиться от разлуки… — Баки запинается, а когда Сара многозначительно приподнимает брови, выпускает громкий выдох лёгкой растерянности. — Просто я беспокоюсь о нём и его здоровье. Но не хочу отвлекать. — У национального героя и спасителя мира и правда график очень занятой. Для тебя и кое-каких других вещей местечко найдётся. Баки заторможено кивает, чуть нахмурившись. Сара считывает реакцию правильно — недосказанность и таинственность привлекли внимание — и неправильно — Баки не хочется лезть в чужую жизнь, и тем более, что самое неприятное, узнавать детали, что не касаются его самого. Потому порой лучше жить в неведении. Но Уилсоны не умеют промолчать, а Баки не умеет им полноценно и достоверно врать. Она говорит, наклонившись к нему поближе: — Свиданиям. Им всегда какой часик выделят. И после оглядывается, убеждаясь, что сыновья ничего не слышали: те, на лужайке, пыхтят на тяжёлые коробки. — Но это так, по секрету, — удостоив Баки мягким взглядом, она направляется к детям. — Мальчики, вы не помните, куда я положила музыкальную колонку? Баки взглядом провожает её, однако, когда фигура исчезает из поля зрения, её слова всё ещё свежие и въевшиеся в мозг, точно чернила татуировки. Бурлят как кислота, своим шумом отвлекая от всех посторонних мыслей. Баки чуть выглядывает из-за гаража, наблюдая за занятой семьёй. Парни растерянно оглядывают коробки, периодически поправляя очки, пока Сара с задумчивым прищуром о чём-то говорит. Баки хотел бы помочь, но не хочет мешаться под ногами, да и своя задача есть. Ему нужно на кухню. Не то, чтобы из-за Сэма — торта. Торт. Ему нужно отнести торт. Через скрипящую дверь в пропахшем маслом гараже Баки попадает в коридор, в конце ведущий в кухню по левую сторону, а по правую — в гостиную. Воздух здесь более спёртый от жары, и насыщен ароматами специй и сыра. В кухне открыта форточка, отчего кисея на деревянном карнизе колышется от порывов весеннего порывистого ветра. Баки замирает в арочном проёме точно олень в свете фар: Сэм, стоящий за кухонной стойкой, не сразу обращает внимание на гостя. Щурится от солнечного света, что простирается по всей просторной комнате, по закоулкам и светлой мебели, и слепит в глаза. Одет по-домашнему, в серые штаны свободного кроя до колен, и в белой майке. Потому чёрная повязка бандажа на левом предплечье, перевязанная через плечо, заметна в первую очередь. Укол досады колит больно — Баки жалеет, что из-за занятости не смог быть рядом с Сэмом и уберечь от неприятностей. Баки делает более шумный шаг внутрь, обозначая своё появление. Сэм и правда оборачивается, взглядом выражает одновременно неожиданность с осторожностью, и предвкушение, точно узнал гостя по поступи. Быстро его взгляд сменяется на приветственное, расслабленное. Но Баки это запомнит, как запоминает всё, что происходило в его — и не его — жизни, чтобы позитивное в итоге заслонило ужасные годы прошлого. — Кто заходит в дом с чёрного входа? — Тот, кто не хотел отвлекать твоих племянников своим присутствием. Хоть и подросли, но интерес ко мне не потеряли. — Если бы ты приезжал ещё реже, то вообще бросались тебе на шею. Я не осуждаю, если что. Все мы тут занятые люди. Просто констатация факта, — Сэм, опустив взгляд на занятые ладони Баки, щурит глаза. — Это что у тебя такое? — Торт, карамельный. Подумал, что вам понравится. — Согласен: должен. Баки подходит к холодильнику и открывает дверцу. Холод вырывается наружу, расстилается по кафельному полу, и приятно студит кожу. Холодильник полупустой, точно Сара устроила пир, что, отчасти, и есть на самом деле: корпоратив же. Оставив торт на среднюю полку, Баки подходит к Сэму, что неспешно прибирается: убирает кухонную утварь по местам, протирает столешницу тряпкой. — Помощь нужна? Озвучить предложенную Сарой причину заглянуть к Сэму удаётся просто, однако неубедительно. Баки мнётся и слишком много думает о том, как и что лучше сказать. Отчего-то делает ещё один шаг к Сэму, заглядывая на бандаж на левой предплечье с локтем. Плотно перетянутый; рука ещё неработоспособная. Сэм, покосившись на бионический протез Баки, широко усмехается и пожимает плечом: — А мы много что двумя правыми руками сделаем? — Всяко лучше, чем ты со своей одной. Сэм, постояв и подумав, закидывает тряпку в раковину и наспех вытирает взмокшую ладонь полотенцем, висящим на крючке. Отходит чуть в сторону, опираясь поясницей в угловую тумбу. Правой рукой крепко хватается за край столешницы, хотя стоит ровно и уверенно. — Ладно-ладно. Если хочешь оказать руку помощи, сделай кофе. Баки бегло осматривает кухонку, однако автомата не замечает. Несколько лет назад, когда он здесь был, её так же не было. — Растворимый? — Нет, я разучился его пить. Хоакин познакомил с гейзерной кофеваркой, так что вот, — Сэм указывает правой рукой на навесной шкафчик близ Баки. — Там должны быть кофемолка и пачка с зёрнами. А ещё пустая банка с металлической крышкой, в неё можешь засыпать кофе. Баки сверлит взглядом резную дверцу так, словно она в чём-то провинилась. Переводит выражающий полное сомнение взгляд на улыбающегося, расслабленного Сэма. — Ты для каждого раза молишь единичную порцию кофе? — Нет, я бы таким темпом намаялся. Мелю побольше, а пью с таким темпом, что не успевает усыхать и терять вкус. — Тогда хочешь сказать, что аккурат в тот момент, как я пришёл к вам домой, у вас закончилось молотое кофе? Сэм разводит рукой — левая всё также спрятана за бандажом, точно приросла к туловищу — и победоносно улыбается: — Корпоратив, Бак. Чуть ли не всё съестное будет увезено на работу. Но осталась вода, что пьёт Сара, — она с огурцом и то ли лемонграссом. Пробуй на свой страх и риск. Баки, благодаря указанию взгляда Сэма, быстро находит наполовину полный графин с водой. В нём ничего не плавает, потому он предполагает, что от огурца и лемонграсса-или-ещё-чего там либо сок, либо сироп. — На корпоратив, случаем, кофеварку не увезли? — Баки берет чистый стакан, что покоится у края раковины, и наливает жидкость из графина. Доносится лёгкий аромат освежающего лимона. Приятный, слегка терпкий, смешанный с сочной травой. — Ох, чего она только не везёт, свихнуться можно. Перерыла всё вверх дном, забрала то, что не приколочено, но не волнуйся, одна кофеварка осталась нетронутой. Для меня. То есть уже для тебя. — Обнадёжил. Первый глоток пробный, после которого Баки немного ждёт. Сиропы дают интересный тандем свежести и терпкости, а газировка пузырьками бьёт в нос и щекочет язык. По мере того, как Баки делает глотки воды, лицо Сэма приобретает более скептическое настроение. Допив всё без остатка, Баки полноценно смакует привкус, лёгший сладкой негой на нёбо и язык. На секунды три хмурит брови, но в итоге одобрительно кивает. — Неплохо. У твоей сестры хороший вкус. — Чувак, эти огурцы с огорода Аарона, конечно, сочные и невозможно вкусные, но на вкус и запах точно сноп травы, пожёванный коровой. Делает из них сиропы — ядерное оружие. Такое себе удовольствие, но амбре заметное. Целоваться ко мне не лезь, понятно? Пока Баки лезет в злосчастный навесной шкафчик — тем самым пряча лёгкое смятение, выраженное на лице, — Сэм только потешается ему в спину. На верхней полке он находит необходимое, как и пустую баночку, но её пока не трогает. Достаёт необходимое легко — всё-таки он самый высокий в этом доме, и не то, чтобы он был жителем или членом семьи. И разница в росте с Сэмом не велика. Какие три сантиметра. Баки спускает на свободное пространство столешницы непочатую пачку с кофейными зёрнами и кофемолку, ротационную, кажется. — Разве это не самая дешёвая модель кофемолок? — подключая её к питанию, уточняет Баки. — У меня дома стационарная, жерновая. Если хочешь, для тебя прикуплю ручную, из антиквариата: ровесника. Может даже найду экземпляр постарше. — Давай я просто для Сары куплю кофемолку получше? — Всё ещё пытаешься приударить за моей сестрой? — шуточный тон не коррелирует с пристальным, немного колющим взглядом. Баки мигом угадывает ревность, но какую именно и к кому — нет. — У меня дома есть гости, что помогают кофе тратиться быстрее. Здесь я пью один — Сара перешла на чёрный чай, а парни ещё мелкие, чтобы подсаживаться. Справляясь с открытием упаковки, Баки пытается спросить, как бы невзначай: — Гости? И как их много? — Из постоянных Хоакин и Исайя. А так не особо много, времени у меня нет принимать гостей. — Но на свидания же есть? Сэм издаёт непонятный, рваный звук, будто фырчит. Лучше бы Баки не спрашивал: теперь неловко смотреть на него, особенно в глаза. — Свидания? — Сэм, заломив брови, покрепче цепляется пальцами правой руки в столешницу. Даже левая чутка качается на повязке. — Сара говорила. Ладно, забудь, — Баки прочищает горло, выравнивая голову и сосредотачиваясь на подготовке помола зёрен. — Мне засыпать до допустимого максимума? — Сара? Знаешь, в семье болтунов велик шанс, что самый пустомеля — это старший ребёнок. Сару это ещё как коснулось, так что поменьше слушай её. И да, засыпай до полосы. Баки следует поручению. Сыплет в ячейку зёрна неспешно, дабы не просыпать. Молчание давит на Баки сильнее душного раскалённого воздуха, вызывая желание поглядеть на Сэма, бдеть за реакцией. — Значит, никаких свиданий? — старается звучать бесцветно, вежливо продолжая тему разговора. — Именно так. Слушай, ты мог бы спросить как у меня идут дела, я бы сказал, что то-сё, служба, тренировки. Реабилитация после травмы руки — «спасибо» Россу. В окружении лишь рабочие и дружественные отношения, никакой романтики. Кстати, как у тебя дела? Есть кто на горизонте? Баки сомневается по поводу нужды в следующем, но, пораскинув, всё же кивает. Лицо Сэма никак не меняется, если только делается грубее в мелочах. Не отвечает, а ждёт продолжения. Баки отставляет пачку с кофе в сторону, зафиксировав дно в стойком вертикальном положении. — Да, относительно, — снова кивок, будто попытка убедить самого себя, или отвлечь от роя мыслей, мечтаний. — Хотя, смотря что ты имеешь ввиду под «горизонтом». — Бак, это не такое уж и новое выражение, — Сэм закатывает глаза. — Романтика, она-то у тебя есть? — Оу, нет, никак нет. — Уже нет? Ты мне мозг решил запудрить? — Я имею ввиду, что у меня скоро появится домочадец. Хотя её нельзя назвать человеком. — Ты про робот-пылесос? — снова изогнутая бровь, игриво и с ухмылкой на губах. Морщинки в уголках глаз Сэма схожи с солнечными лучами. Или с лепестками маргариток. — Нет, кошка. — Ты… серьёзно? — Сэм, сначала не верит услышанному. Стоит вдумчиво, прокручивая в голове неожиданный факт. Хотя потом думается, что это настолько органично, насколько вообще возможно. Он, отлипнув от столешницы, совершает три коротких шага, оказываясь с Баки на расстоянии вытянутой руки. — Вау. Когда? — Позавчера нашёл у проулка, мимо которого периодически хожу при походе в магазин. — Воу, это… отлично. Правда отлично! Точнее ужасно, что она жила на улице, но хорошо, что ты её встретил и решил приютить. Как это произошло? — Ей какой второй год, стерилизована. Выкинули бедняжку, такая боязливая. Но не скупилась на оборону и шипение, стоило мне попробовать её подобрать. Долго задабривал, думал увезти в приют. Но что-то в моём сердце кольнуло, и я не смог свыкнуться с мыслью в итоге её бросить. Она сейчас на передержке. Прошла нужные анализы и процедуры. Забрал бы уже вчера вечером, но ночной рейс, сегодняшняя встреча — мне не с кем её оставить, — Баки ненадолго замолкает. Под утешающий, мягкий и будто хвалебный, сильный в своём чувстве взгляд Сэма он ощущает возникающий жар на кончиках ушей. Прикрывает глаза, слепо лезет в передний карман джинсов. Выудив телефон и разблокировав его, он открывает галерею с последними фотографиями и протягивает Сэму. — Если хочешь, можешь посмотреть. — Ещё как хочу. Баки жмёт на кнопку кофемолки, и та, громким гудением заполонив комнату, начинает свою работу. Пока под пальцами легонько вибрирует, Баки нерешительно косит взгляд в сторону Сэма, который с неподдельным вниманием и упоением разглядывает экран телефона. На самую первую фотографию с участием кошки Сэм глядит долго — не так, чтобы сойти за сумасшедшего, но чтобы сойти за больно вдумчивого или впавшего в грёзы. На фото местами белая, местами серая кошка, сидит перед коленями Баки, что попали в кадр. Лапы грязные, почти что чёрные, как и густой, пушистый хвост, напоминающий линейные листья тростника. Глаза большие и светло-голубые, смотрящие точно в линзу камеры. Любопытный, но не скрывающий предостережения взгляд, от которого Сэму смутно. Нрав у кошки есть, но он сомневается, что по этой причине её выкинули на улицу — подлецов в мире хватает. Сэм хочет что-то сказать, но вовремя одёргивает себя: из-за шума кофемолки они вряд ли друг друга услышат. На второй фотографии кошка уже на коленях у Барнса, и судя по полу и стулу, это уже в ветеринарной клинике. Фоткали сверху, Сэм узнаёт торс и ноги Баки. На последующей кошка уже вымытая и вычесанная, с густой и лоснящийся белой шерстью, сидит на стальном столе, с полу наклонённой головой, а проницательный взгляд обращён на телефон. Чуйка подсказывает Сэма, что это фото недавнее, сделанное персоналом клиники. Баки заканчивает с помолом точно тогда, когда Сэм готов возвращать мобильник. Баки прячет его обратно в карман штанов. Сэм несильно сжимает ладонь в кулак. Тепло от короткого контакта Баки с телефоном всё ещё ощущается на пальцах, греется в центре ладони. Слабая, недостаточная близость. Сэму хочется хранить её вечность, хотя вон, протяни ладонь — и вот он Баки. Но не решается. Не может. — Прям белоснежная красавица. Под стать Белому волку — вы будете как два сапога пара, — вызвав у Баки низкий, не лишённый мягкости смешок, Сэм удовлетворённо и донельзя широко улыбается. — Ты ей имя уже дал? Баки думает перед тем, как ответить. Откручивать прозрачный купол кофемолки, освобождая наружу терпкий дымный аромат кофе с ореховой ноткой. — Альпина, — это первый раз, когда он произносит имя вслух. Прокручивал в голове десятки, сотни раз, а в ветклинике сказал, что насчёт имени подумает. Но Сэм стал тем, кто первым услышал откровение, и тем, кто стал свидетелем уязвимости и мягкости Баки. — Поэтому, если будешь в Нью-Йорке, можешь заезжать в Бруклин. Мы с Альпиной будем рады тебя видеть. Ну, я думаю, что она будет рада. Она тебя полюбит, я в этом уверен. Это не первый раз, когда Баки приглашает Сэма. Показать дом-посидеть-отметить-и другое было раза пять. Каждый раз новый приезд даётся сложнее, а выезд — всё более невыносимее. Ему не нравится в Нью-Йорке по нескольким причинам, но в них никак не входит Баки — он, наоборот, главный плюс и достопримечательность. Сэм не сразу понимает, что уголки губ опустились из-за вдумчивости. Проводит кончиком языка по губам, выпрямляет кулак. Опомнившись, собирается с мыслями и силой воли. — У тебя гараж всё ещё на одну половину занят пикапом и инструментами для сада, а на вторую завален коробками из печати, состоящей из флаеров и агитационной макулатуры? — Да, к сожалению. Но крепежи для плакатов я убрал, так что ничего более тебе на голову падать не должно. На секунду округлившиеся глаза Сэма говорят больше всяких слов — неловко от воспоминания минувших недель. — Хэй, это не смешно, — шутливо пригрозив пальцем, Сэм щелкает ртом и качает головой. — Я просил тебя забыть об этом, разве нет? — Вылетело из головы, — как весомое предположение выдвигает Баки, забирая из навесного шкафчика пустую баночку. — Прости, трудно забыть, как ты в падении порвал плакат и разбил те три вазы, что привезла Сара. — Тс-с! — приложив указательный палец к губам, шикает Сэм. По спине проходятся мелкие мурашки, точно от холода, но из-за одежды это не особо заметно. — Она мне шею сломает и скормит чайкам, если узнает. — Рано или поздно она узнает. Я обещал позвать её с сыновьями в гости, — Баки слегка стукает дном баночки о столешницу из белого искусственного камня. — Ничего не узнает, если она про них забыла. А напоминать незачем, если что. Ты предупреждён! — угроза в голосе чувствуется, вызывает в душе Баки скулёж совести и ответственности. И еще чего-то, ранимого и сентиментального, из-за чего особенно проникаешься чужими словами, взглядами и касаниями, грезя о невыносимом, но желанном, чуть ли не каждые день и ночь. — И я тебя люблю, — робкая, нежная улыбка просачивается в голос, и Баки нужна секунда, вторая, третья, затем четвёртая, чтобы понять, что вырвалось у него изо рта. Снова. Но осознание на этот раз запоздалое. — Приятель. Сэм дёргает плечами — слегка жмурится, но это скорее всего из-за ноющей левой руки, а может из-за раздражения, — молчаливо буравит Баки взглядом, что-то обдумывая. Тот отвлекаться на него не спешит, да и продолжить дело не собирается: замер и вперился взглядом в молотое, густо пахнущее кофейное озеро в недрах кофемолки. Оно состоит из песчинок, таких пустых и отстранённых, но именно в них Баки что-то находит. Что заставляет говорить невпопад мысли, ведомые суматохой и закоренелым беспокойством. — Быть здесь мне нравится в разы больше, чем жить в новом доме в Бруклине. У Сары, у тебя, или в моём родном доме из детства — это несравненный уют, граничащий со сказочным ощущением. Это связано с атмосферой и жителями дома, с воспоминаниями и мечтами. Я не умею жить один, и никто не может принять меня в свою семью. Я и сам не хочу. Кроме вас. Мне хорошо с вами, даже слишком. Знаешь… если ты не захочешь навестить меня с Альпиной в моём доме — я не обижусь. Это… — Баки вздыхает, растеряв уверенность, коей почти и не было. Какой-то жалкий початок улетучился быстрее дымка на открытом воздухе. Следующее сказать легче, чем взмахнуть рукой. И послевкусие остаётся не приторное, приятное. — Я очень ценю нашу дружбу, Сэм. Сэм плавно поворачивается, оказываясь боком к Баки. Делает полшага назад, упираясь поясницей в столешницу. Правая рука ложится на край поверхности, вблизи с Бакиной. Левая тоже хочет опереться, вот только бандаж крепкий, а дискомфорт от лёгких движений щекочет виски острыми всполохами, точно снопом огня. Сэм стоит ровно, затылком близко к навесному шкафчику, пока Баки, согнувшись над кофемолкой, начинает пересыпать гущу в банку. Сэм говорит: — Так в этом дело? — М? — в ответ замирают. — Боишься потерять то, что ценно? Знакомый уют, близость с дружностью, приятеля? — Баки желает что-то сказать, но Сэм непреклонным тоном разубеждает его. — Не говори ничего, я знаю твои мысли. И знаешь, что мне ещё известно? Ты мне врёшь о своих чувствах. Баки стучит кофемолкой и банкой, и глядит на него, но Сэм — нет. Периферийный зрением видит фигуру Баки, чует неловкий, недопонимавший взгляд, в котором на самом дне, точно на закипающей кастрюле, скачут мелкие пузыри непримиримости и отказ от услышанного. Но Баки уступчиво даёт Сэму выговориться, подначивая: — Что ты хочешь этим сказать? Голос у Баки ровный как штиль, но ставший более хладным. Сэм пожимает плечами, соблюдая на устах ровную полосу — ни улыбки, ни печали. Мышцы шеи напрягаются и делаются стальными, почти нестерпимыми. Нервничает, жалеет о сказанном, но обратной дороги нет. Поэтому он наклоняет голову в одну сторону, затем во вторую, немного покачивая. Разминает. — Я знаю, что как приятеля ты меня терпеть можешь всего лишь немного, прям еле-еле. Недолго, типа бегло. Какое любовь, какие тёплые чувства? Ну? Разве я вру? — Сэм всё же оборачивается, оказываясь лицом к лицу с Баки. Установив зрительный контакт, тот испытывает его пронзительным, смурным взглядом. Пытается обнажить сущность Сэма, копошится в истинных, глубинных чувствах. Потихоньку понимает их быстрее, чем Сэм их озвучивает. — У нас, дружбанов, как и говорилось несколько лет назад, общий — ушедший — друг, служба, воспоминания и прочее. Нас почти ничего не держит, а причин раздражаться из-за друг друга, цапаться и язвить — хоть отбавляй. Не всегда, конечно, но можно тупо поглядеть друг на друга, затем разойтись. Повторить через месяц, перекинуться парочкой фраз. Я пишу сообщения, ты их не читаешь. Ну, разве не так? Баки перемещает правую ладонь на край столешницы, цепляется крепко пальцами, до побелевших костяшек. Близко с Сэмовой рукой, от которой исходит родное, приятное тепло. Которое хочется накрыть собственным, дабы никогда не потухло и не склонилось перед невзгодами. Их взгляды немигающие, говорящие обо всём и одновременно ни о чём; слишком запутанные и нечитаемые. — Поэтому я не хочу терять то, что мы имеем сейчас, Сэм. То было в прошлом, которое я ценю, но сейчас идёт то, ради чего я старался годами в поисках примирения, спокойствия и толики радости, — голос Баки, не будь сила воли, надломился бы. Но он силён, особенно когда Сэм не отворачивается от него, не спускает чутких глаз. — Я тоже. Я тоже, Бак. И ценю, и беспокоюсь. И люблю тебя. Сильно, без прикрас. Надеюсь, что надолго. Просто люблю, если так можно: чтобы без трудностей, без потерь и обид. — Боже, Сэм… — О, а как же приятель? Баки, прикрывая глаза, смятенно накрывает ладонь Сэма своей. Их пальцы переплетаются накрепко, в горячий и цепкий кокон. Обхватывает их поверх бионической ладонью, тянет ближе к себе, к сердцу. — Я тебя люблю. Так, как никогда прежде. Как ценного близкого, родного друга и нечто большее. Намного большее, Сэм. Прости. Их ладони соединены как влитые, не желая распускаться. — Наша дружба тоже для меня бесценна, и я не хочу, чтобы приятельский дух покидал их. Но я совру, если скажу, что не испытываю большего. И тем более не совру, — Сэм смеётся коротко, хрипловато. Баки ловит его неравнодушный взгляд своим, из полуопущенных век, и улыбается. — Если скажу, что твоё приятель меня вымораживает. Что тогда, в госпитале, что сегодня. — Я не смел рисковать. Считал, что лучше буду опекать как товарища и друга, нежели жалеть о вылитых ненужных чувствах и не иметь больше возможности быть рядом. Я столько потерял, что понял, что ты последнее, что когда-либо будет ценно для меня, — шаг со стороны Баки, и их лбы сближаются. Скрещённые ладони между ними, между двух сердец. И если прислушаться, слышны их беспокойный ритм, заполошное биение. Сэм прикрывает подрагивающие веки, гладит подушечкой большого пальца по шероховатой коже Баки, пока над ним теплится бионический протез. Не будь левая рука в бандаже, восстанавливающей от травмы, Сэм бы положил её Баки на плечо. Шею, затылок, куда угодно. Лишь бы притянуть к себе, крепко держать, получить чужое тепло и отдать собственное. — Пообещай, что Альпина тоже станет для тебя важной частью жизни. Я к вам приеду, обещаю. Не поселюсь, конечно, но если Альпина или ты привяжете меня к лестнице, то так уж и быть — останусь. И да, я с ней лично ещё не знаком, но готов ратовать в её честь. — Конечно я буду заботиться и любить её. Мы в ответе за тех, кого приручили. И иногда я себя ощущаю так, словно и ты меня приручил, в итоге привязав к себе. Ты — другое. Всё по сравнению с тобой — иное, — негромкий голос Баки слишком интимный. Вызывающий смущение и желание заслушиваться. Сэм слабо кивает, чуть отдалившись от Баки. Их взгляды встречаются, пожирают друг друга, испытывая то ли на прочность, то ли на действительность — мало ли всё окажется сном. Баки опускает глаза на губы напротив, и не может отвести, точно заколдованный. — Прости, я выпил воду твоей сестры, и теперь не могу… — Можешь. Желание сильнее брезгливости, ты это знаешь? Вкус травы — зато будет, что вспомнить в будущем. Баки медлит, точно могут передумать — или просто боясь напортачить — или желая поддаться. По зарождающимся искрам в глазах становится ясно, что думает о том, чтобы потянуться к Сэму, но тот приближается первым. Накрывает желанные губы, призывно приоткрывшиеся в ответ. Тёплые, увлажнённые, оттого нежные. Через правую ладонь, что в ревностной хватке двух рук, Сэм ощущает раскалённый жар, а в голове — лёгкое головокружение. На губах чужая полуулыбка, на языке привкус ненавистного напитка и вкус Баки. Перекрывающий всё иное; отличительный. Тот, за которым Сэм так тянется, и в коем нуждается. Баки распускает кокон рук, левой ладонью пройдясь от груди к сэмовской талии, большим пальцем скользит по силуэту крепкой, стройной фигуры. В ответ Сэм в пояснице выгибается, хочет призывно прижаться торсом, но бандаж мешает. Пятерней зарывается в отращённые, до жути мягкие волосы Баки, языком толкаясь в податливый рот. Баки не спешит встретить его своим, ведя более пассивную ласку. Одной рукой гуляя по талии, будоражит мягкостью, а вторую заботливо держа на затылке, согревая и защищая от столкновения о шкафчик. Покорно отдаётся Сэма в ответ, вслед за вниманием и страстью, наслаждаясь вдоволь. Коротко выдыхает из-за влажного поцелуя, истрачивая кислород и терпение. Сэм погрубее обхватывает голову Баки, но не тянет за волосы, и Баки неуспешно давит полу-стон полу выдох, а после следует ответный звук, и нужны целые две секунды, чтобы понять, что он не от них, а раздаётся со стороны. Сэм разрывает их поцелуй, и Баки ему позволяет аккурат в тот момент, когда секундный кашель в кулак повторяется. Сара в их сторону не смотрит, выпученными глазами — в которых плещется буйное пламя из озорства и одобрения — бегая по каждому уголку кухни, но только не на самый эпицентр событий. Баки не думает отодвигаться от Сэма, ведь поздно как-то, да и незачем, и сам Сэм не настаивает, только руку с волос на плечо переносит. — Я, конечно, за вас до жу-у-ути рада, но… — Ты нас отвлекла, так что, напротив, пакости ещё какие строишь. Вселенские, не иначе, — перебив сестру, парирует Сэм, а после проводит кончиком языка по нижней губе. На ней ярко чувствуется чужая слюна и привкус пожёванной травы с лимоном — наполовину вкусно, наполовину нет. Баки сбивчиво дышит, горячим дыханием мажет сэмовскую щеку. Глядит на Сару, взгляд которой падает ровно на него и отцепляться, кажется, не планирует. — Соседка испугалась выбежавшего на дорогу пса и поцеловалась с твоей машиной. Копов уже вызвали, так что я жду вас снаружи через минуты пять-десять… и да, продолжайте, не стесняйтесь. Её шаги отдаляются от них постепенно, почти бесшумно, пока они, вперившись друг в друга, молчат некоторое мгновение. У Баки марево перед глазами и взлохмаченные волосы по его, Сэмовой, вине. Выглядит по-домашнему ранимо и притягательно, оттого ревностно: Сэм локти готов искусать от одной мысли о том, чтобы кто-то глядел на его Баки в таком состоянии. Только недавно вышел из звания приятеля, а Сэм уже приватизировал как личную собственность. Сэм пытается поправить его волосы, зачёсывает локоны по пробору так, как было прежде. Баки ему позволяет, по-кошачьи прикрыв глаза, расслабляюсь. Новость об аварии, а также мысли о будущих разборках и бюрократии — лишь бы на должности не сказалось и в прессу не вылилось — немного давят на голову, сказываются напряжением в плечах. Но касания Сэма чуткие и точно бархат, ласкающий и вводящий в нирвану. Сэм коротко, чувственно целует Баки в губы, а стоит отдалиться, как тот тянет обратно, похищая покой и улыбку с губ. Только разъединившись, Сэм проговаривает с не до конца вернувшимся дыханием: — Авария, разборки, но ты не отвертишься от приготовления кофе, понял? — И я тебя люблю.