Кто старое помянет

Скромная годовщина дружбы Быкова и Купитмана была отличным поводом для того, чтобы откупорить бутылку неприлично дорогого коньяка в квартире Андрея и вспомнить былые годы. Настолько былые, что временные рамки не ограничивались их работой в одной больнице, а затрагивали куда более прекрасную пору — студенчество. «Молодо-зелено» — так сказал Ваня, смакуя ностальгический привкус жизни в общежитии и первые дни их знакомства с Андреем. За годы учебы, ординатуры и аспирантуры они успели набедокурить на приличный такой томик, который точно не должны были видеть интерны Быкова. Воспоминания о списанных тестах, шутках над одногруппниками, кознях против преподавателей и юношеских драк звучали из уст друзей, как хорошая сказка о лихой молодости, сопровождающаяся звонким смехом и звоном бокалов. Пара часов, казалось, пролетела незаметно. И так же незаметно закончилась бутылка пятизвёздочного коньяка, остатками покоящегося по пятьдесят грамм в стаканах врачей. Вердикт был вынесен незамедлительно — необходима вторая бутыль, дабы продлить эти чудные мгновения, когда прошлое ощущается так явно. Андрей мигом удалился из гостиной, но вернулся только спустя долгие пять минут. Время, проведённое терапевтом в дебрях квартиры, тут же забылось — он пришёл с новой бутылкой спиртного и какими-то помятыми тетрадными листами в руках. Коньяк звонко встал на стол, предвещая терпкий вкус и легкую голову. Быков куда тяжелее уселся на диван, закидывая ногу на ногу. Он взглянул на своего друга сквозь блики очков, явно не спеша раскрывать все карты — бумаги все ещё находились у него. Пока Ваня томно потягивал остатки янтарной маны, терапевт собирался с мыслями. Выпитое ранее приятно дурманило, и мужчина решил, что Купитман готов к мозговому штурму. — Раз уж пошла такая пьянка, — лукаво заявил терапевт. — Давайте проведём дедуктивный анализ, доктор Ватсон. — Интерны написали тебе кучу гадостей и забыли подписаться своим честным именем? — заинтересовался Иван, не сводя глаз с рукописей. Странным венерологу показалось то, что Быков притащил эту писанину в контексте обсуждения их студенческой жизни. Что ж, видимо пришло время сменить тему. — Их далёкий от идеальной каллиграфии почерк я узнаю из тысячи. Для этого твоя помощь не требуется. Тут всё куда серьёзней, Ванятка. На, погляди-ка, — Андрей с энтузиазмом передал вещдоки своему боевому товарищу. Купитман опешил на долю секунды. Это было едва заметно, но пристальный взгляд Быкова не упустил смены эмоций с удивления на наигранную задумчивость. Спустя несколько секунд скрупулёзного анализа Иван усмехнулся, отдавая листки обратно и схватился за стакан с коньяком, готовый вынести вердикт. Внезапно нахлынувшую тревожность в нём выдавали только бегающие глаза, старающиеся найти то, на чем можно задержать взгляд. — Что ж, Андрюша. Новости неутешительные, — с лёгкой иронией произнёс мужчина. — Хотя, это с какой стороны посмотреть. Кто-то тайно в тебя влюблён, раз пишет такие приторные и клишированные записочки. — Да это я и без тебя понял. А кто этот анонимный воздыхатель есть догадки? — заискивающе спросил Быков, подаваясь немного вперёд и стараясь не упустить ни единого движения Вани. Терапевт был твёрд, как камень. Не напряжён, а сосредоточен и уверен. — Ну, подозреваемых здесь немного. Я склоняюсь к тому, что это Варвара Николаевна. Только такая наивная девчонка может влюбиться в такого черствого хмыря, как ты, Быков, — скептически констатировал Купитман, впервые после прочтения признаний взглянув на своего собеседника. — А ты посмотри повнимательнее, — Андрей практически сунул эти бумаги под нос Вани, но тот жестом отказался, делая глоток спиртного. Отказ друга Быков воспринял, как поражение. — Что же ты, бабулька с Альцгеймером, почерк свой не узнаёшь? С самого начала Купитману было ясно, что выйти сухим из воды в этой ситуации у него не получится, но он решил смухлевать и сделать вид, что ранее не видел эти душевные излияния на бумаге. Коньяк встал комом в его рту, оскоминой обжигая нёбо и язык. Поспешно сделанный глоток опалил горло, заставляя мужчину прокашляться, а глаза едва намокнуть. — Когда все эти писульки были произведены на свет, Вар-Вар-рвара, дай Бог здоровья её родителям, ещё пешком под стол ходила, Купа, — добил его Андрей, кидая бумаги на стол и откидываясь на спинку дивана. — А…Андрей, откуда у тебя это? — Ваня прикрыл глаза ладонью, то ли утирая подступившие от коньячного удара слезы, то ли пряча взгляд. — Так тебе совсем память на старости лет отшибло? Ты ж мне их сам в институте подбрасывал, дурень. Спустя минуту молчания Купитман убрал руку от лица и открыл глаза. Быков теперь сидел вполоборота к нему, упираясь локтями в колени и показывая на лежащие на столе измятые тетрадные листы. — Андрюша, не начинай. Я прекрасно знаю, как они у тебя оказались. Почему ты их до сих пор хранишь? — Ваню как будто приковало к дивану невидимым цепями: он весь напрягся, сильнее вжимаясь в угол и упираясь в подлокотник, стараясь отстраниться от своего визави, как если бы перед казнью осужденный вертел головой на гильотине, стараясь увернуться от отсечения. — Ты их как находил, сразу сминал и выбрасывал прямо при мне. Ещё задорно так вскрикивал — «трёхочковый!». Что это? Компромат? Или просто поиздеваться захотел? — И в мыслях не было! — развёл руками Быков. — Тогда зачем? И почему именно сейчас? Всё давно в прошлом, а кто старое помянет, — голос Купитмана стал тише, чтобы не сбиться на высокие истеричные ноты. — Тому глаз вон, — закончил за него Андрей. — Тьфу ты! И я из-за тебя начал старыми присказками разговаривать. Не решаясь говорить дальше и делая шаг отступления, Быков замолчал. Ваня и подавно не решался открыть рот. Слов не было. А те, что были… Они уже написаны и смяты. Странно, что в клочья не разорваны. Вот оно как получалось — Быков насмехался над анонимными признаниями, в общежитии или институте на глазах одногруппников выбрасывал их в мусорное ведро, а затем, пока никто не видит, доставал и забирал себе. Более того — коллекционировал. Как трофей или повод для насмешки? В данной ситуации больше подходил первый вариант, потому как Купитман чувствовал себя униженным донельзя и готов был всё отдать, лишь бы испариться прямо сейчас и никогда больше не появляться на глазах заведующего терапевтическим отделением. Однако, поборов тугой узел, так невовремя завязавшийся у него в горле, Ваня всё же спросил, уже не глядя на Андрея: — Ты ещё тогда знал? Или позже догадался? — Как тебе сказать, — спустя пару секунд начал Быков, — я сначала их просто так собирал — самолюбие потешить, — одна из гипотез тут же подтвердилась. — Затем решил, что как только узнаю, кто это — выставлю на всеобщее обозрение смеха ради, — вторая тоже оказалась верной. Андрей замолчал, глядя в какую-то невидимую точку. — И что в итоге? Вспомнил спустя двадцать лет, и решил двух зайцев одним выстрелом? — на грани нервного срыва спросил Купитман, понимая, что путей для отхода у него нет и ему придётся сидеть здесь, потирать висок от грозящей головной боли и стараться слиться воедино с диваном. — Да чего ты заладил, Ваня! — неожиданно резко выпалил Андрей. — Успокойся ты. Не на смертном суде сидишь. Я потом догадался. Понял, что это ты мне все эти нежности писал. Стихи даже… как там в одном было? «И взгляд меня твой одурманил, и твоя строгость в плен взяла. А губ сияло ярче пламя, что не познать мне никогда». О как! Шекспир отдыхает, — Быков символично поднял руку, указательным пальцем показывая вверх. — Боже мой, — Купитман прикрыл глаза рукой, глубоко вздыхая. — Я сейчас от стыда сгорю, ты это понимаешь? Давай так — я вызываю такси, еду домой и на утро мы забываем этот разговор? — Ан-нет, Ванятка. Убежать не получится. И забыть тоже. Я и так жил с этой непосильной ношей вышеупомянутые два десятка лет, так что будь добр, прими участие в диалоге. Объяснись, в конце концов. — Тогда и ты будь добр запомнить, что это ты начал ворошить прошлое, — Ваня беспокойно сжимал ткань своих брюк, а когда сжал руки в замок, продолжил. — Я тоже старался об этом забыть, Андрюшенька. Но как видишь, не забыл. И актёрские навыки меня подвели. Не удалось на Варю свалить, потому что ты какого-то чёрта это помнишь, — венеролог потянулся к стакану, дабы вновь испить янтарного напитка. На этот раз пошло как по маслу. Даже закусывать не хотелось. Только пить, пить и пить. — А я и не забывал. Поглядывал периодически и диву давался. Как видишь, даже стишок заучил — хоть на табуретку вставай, — усмехнулся Быков и решил поддержать друга, осушая свой стакан с коньяком. — Твоя язвительность сейчас очень некстати, — подметил Ваня. Он немного расслабился, сел посвободнее, и скрестил неуёмные руки на груди, изредка косясь на собеседника. — Хорошо, раз ты желаешь обсудить эту крайне неудобную для меня ситуацию, открывай вторую бутылку и разливай. Не идёт на сухую. В ответ Быков засмеялся — последняя фраза выдалась уж очень двоякой, но потянулся исполнять просьбу друга. Чокнувшись, мужчины выпили до дна, сощурились, закусили и посмотрели друг на друга. — Как ты догадался? — первым спросил Купитман, не желая сейчас принимать роль ответчика и оттягивая момент неизбежного откровения. — Вычислил я тебя, мой конспиративный кучерявый друг, когда ты дал списать мне конспект по латинскому языку. Почерк у тебя был больно красивый. А потом я сложил один плюс один и взглянул на тебя с другой стороны. Даже проверку устроил. Вот тогда-то всё и подтвердилось. Я остался ночевать у Тани с второго курса. Утром пришёл на пары, рассказал тебе о своих подвигах, а через полчаса тебя и след простыл. — Смутно припоминаю, — кивнул Купитман, уже более заинтересованно глядя на Андрея, погрузившегося в воспоминания. Всё же этот вечер был посвящён ностальгии, а Ване, пускай и стыдно, но приятно было вспоминать свою юношескую влюблённость, даже несмотря на то, что та была жестоко проигнорирована, а все лавры от неё достались Татьяне со второго курса. — Конечно, смутно! — хмыкнул Андрей. — Я когда в общагу вернулся, ты был как спиртовая салфетка, мать её ети. Весь на взводе, нервный. Я тогда болтнул тебе, что это она мне все записки подбрасывала, а потому я решился с ней закрутить. На тебе сразу лица не стало. Как подменили. Начал в грудь себя бить и говорить — «Да я это был, Андрюша! Я!», — в ухмылке Быкова появилась приторная горечь. — Потом тебя на слезу пробило, я молча сидел, успокаивал, пока ты не заснул. Купитман в ответ на эту, казалось бы, выдуманную историю, многозначительно промолчал, мысленно возвращаясь в тот день и стараясь определить подлинность данного рассказа. Увы, как бы он ни пытался, ни одна картинка из того злополучного дня не пришла в голову, от чего она вновь была готова разболеться. — Ну не напрягай ты так свои извилины, это вредно. Всё равно ни хрена не вспомнишь, — нарушая давящее молчание, подтвердил опасения Быков. — Утром следующего дня наступило твоё, как по мне, самое тяжёлое похмелье. Два тазика были отданы под извержение всего, что было выпито и съедено тобой накануне, а мои скромные тогда ещё врачебные познания положены на то, чтобы привести тебя в норму. — Почему ты тогда мне всё не рассказал? — возмущённо спросил Ваня. Его словно окатило ледяной водой. Пазл неумолимо складывался в чёткую картинку. — Ванька, как ты не понимаешь — я человек тонкой душевной организации. Для меня услышанное тем вечером было, мягко говоря, культурным шоком. Я перечитал все твои любовные письмена, ужаснулся, перекрестился и смирился. А потом… Налей ещё! — взмахнул рукой Быков, собираясь с мыслями. Купитман предложил Андрею наполненный от души стакан, но сам пить не стал. От упоминания похмелья ему стало не по себе, хотя он с радостью бы сейчас напился до провалов в памяти, чтобы забыть и этот странный вечер. Но желание дослушать мысли друга о его собственных чувствах брало верх. — Не смотри на меня так, сбиваешь, — нахмурился Быков, отставляя осушенный грааль. — Потом, Купитман, я проникся. И, как уже сказал, посмотрел на тебя по-другому. Совсем по-другому. Но поговорить не решился. А когда набрался смелости — ты ушёл в загул, открывая для себя новые грани женской любви и покоряя всех доступных студенток. И преподавательниц. — И преподавательниц, — хмыкнул Ваня, мечтательно поднимая взгляд и вспоминая, как это было — доктор медицинских наук, вдвое старше его, да ещё и замужем. Было время. — Фу-фу-фу, Ваня! Я не об этом, — друг выдернул Купитмана из страстных воспоминаний. — Мне стало казаться, что это всё было дурацким розыгрышем. Или временным помутнением твоего тогда ещё трезвого рассудка. И когда ты стал заглядывать под каждую юбку, я перестал об этом размышлять. Иногда, конечно, накатывали воспоминания об этих бумажках, когда ты пьяный обниматься лез, в глаза заглядывал, аки Тузик бездомный, шуточки двусмысленные опускал… Но больше всего я задумался над этим тогда, когда ты решил в голубых поиграть, чтобы пациентку охомутать. Больно правдоподобно у тебя получалось, понимаешь? И, мать твою, как на американских горках, в один день твоя рука лежит у меня на колене, когда мы твой венерологический диван просиживаем и коньяк распиваем, в другой — Маша, Света, Марина. Ты мне мозги помотал похлеще, чем четыре инфузории туфельки вместе взятые. Редко Ваня видел Быкова таким искренним и уязвлённым, как сейчас. И несмотря на всю степень откровенности, Андрей продолжал острить, прячась в свой панцирь. Эту его защитную реакцию венеролог знал, как свои пять пальцев. Пока он блещет самоиронией и едкими подколами, его невозможно задеть. В конце концов, никто не сможет ранить его сильнее, чем он сам. Таков уж был его жизненный принцип. — Раз уж у нас здесь своеобразный вечер откровений, позволь и мне высказаться, — мягко улыбнулся Купитман. — Уж не знаю, что ты собирался мне тогда сказать, но теперь дно пробито. Виновником моих любовных похождений стал ты, Андрюша. — Вот давай без этого! Я свечку не держал и в постель тебя ко всем этим мегерам не подталкивал, — возразил Быков. — А как же? Я всё пытался доказать самому себе, что я — нормальный. Одна, вторая, третья, тридцать третья — попытка забыть тебя. Пустоту внутри заполнить, если хочешь, — Купитман вошёл в азарт, когда почувствовал, как камень ниспадает с его плеч. Он может высказать всё, что было спрятано за семью замками долгие годы. — Приходил, хвастался тебе, выслушивал насмешливые комментарии и чувствовал себя лучше. Старался брать выше, недоступнее, чтобы удивить тебя. На спор с самим собой, практически. А когда не получалось, приходил к тебе, склоняя голову. Не только в институте. После каждого развода, скажи, где я прятался неделями? — В моей квартире. И не ты один — весь коньячный завод с собой привозил, — кивнул Быков в ответ, а затем поджал губы. Чувство вины нарастало в груди. — Но не надо сваливать на меня всю ответственность за твои чудом неприобретённые венерические заболевания. — Нет, Андрюша. Конечно, ты в этом не виноват. Это я сам с собой боролся. Старался всё это искоренить, чтобы ты остался. Не выгнал меня с позором, а остался другом, — на глазах Купитмана навернулись слёзы, и он проглотил ком, вновь появившийся в его горле. — А ты, оказывается, всё про меня знал. Ни слова при этом не сказал, был рядом. Иногда давал надежду. Вот когда позволял обнять тебя, руку положить, по плечу похлопать. В глаза лишние несколько секунд посмотреть, — на этих словах он усмехнулся, скорее истерически, чем радостно, — А я — дурак. Не замечал. Ходил, с гордо поднятой головой, когда у тебя на руках были все карты и нож… чтобы в спину. — Но-но-но, — брови Быкова стремительно нахмурились, — начнём с того, что ты ушёл в лирику, а закончим тем, что я бы никогда… Ну ты понял. Ваня отвернулся, стараясь скрыть катящиеся по щекам слёзы. Безуспешно. — Иди сюда, пудель курчавый, — Андрей распахнул объятия, обращая на себя внимание друга. Купитман недоверительно окинул взглядом терапевта, но уже спустя несколько секунд придвинулся ближе и уткнулся носом в плечо Быкова, что есть мочи сжимая его домашнюю футболку. Тёплые ладони Андрея успокаивающе гладили его по спине, дыхание постепенно выравнивалось, но голова, вопреки выпитому коньяку, становилась тяжёлой. Ване казалось, что ситуация из студенчества повторяется — он распахивает душу перед другом, а тот молча его успокаивает. Непонятно только, из жалости или искреннего сочувствия. Несколько минут в тишине, прерываемой едва слышимыми рваны вздохами Вани, были нарушены им самим же. — Ты выяснил всё, что хотел? — пробурчал он в плечо друга, не получая ответа. — У меня, кажется, давление поднялось. Мужчины одновременно рассмеялись, но не звонко, чтобы не нарушать неожиданно нахлынувшее умиротворение. — Ну смотри, Купитман, — Андрей дёрнул плечом, чтобы Ваня отпрянул и посмотрел на него, — я теперь боюсь, что от того, что я сделаю, тебя инсульт хватит. Венеролог нахмурился, непонимающе глядя на Быкова. Последний неспешно взялся за оправу очков и снял их, несколько раз моргая, чтобы привыкнуть. Ваня, кажется, начал смекать, что к чему, и немного удивлённо приоткрыл рот, рефлекторно подаваясь назад. Пальцы Андрея, аккуратно взявшие его за подбородок, не позволили увеличить дистанцию, а наоборот — заставили придвинуться ближе. Вторая рука, всё ещё покоящаяся на спине Купитмана, подтолкнула его меж лопаток. Он прикрыл глаза и их губы встретились в сухом, неуверенном поцелуе. Всего доли секунд действительно грозили Ване упомянутым исходом, но из самого опасного у него только закружилась голова. — Пламя губ, что не познать мне никогда, м? — отстраняясь, игриво произнёс Быков. Улыбка на его тонких губах ободряла сметённого Ваню. — А-Андрюша… Купитман, в сомнениях, поднёс дрожащую руку к лицу сидящего напротив друга и кончиками пальцев коснулся только что поцелованных им губ. Не наваждение. Не пьяный бред. Вполне осязаемо. Слишком нереально. — Ты мне тут в обморок не падай, — выпалил Андрей, заставляя венеролога убрать руку. — Если бы я хотел откачивать пьяного дедульку, остался бы на ночное дежурство. — Твоя защитная саркастическая реакция убивает всю романтику, — констатировал Купитман, становясь наигранно серьёзным. — Я тебе уже дважды стих процитировал, куда ещё романтичнее? — не останавливался мужчина. — Или ты уже передумал? — Что передумал? — опешил Ваня, выпрямляясь. — А тебе кажется, что это всё? Рассказал душещипательную историю, чмокнул в губы — и финита ля комедия? — Н-нет, просто ты… спустя столько лет… и… я не ожидал, что… — Дурень, уже пару слов связать не можешь. Иди сюда, иначе я передумаю! Рука Быкова по-свойски легла на затылок Купитмана и тот оказался в сладострастном плену ждущих губ терапевта. Ваня был, как натянутая струна, но умелые руки врача заставляли его расслабиться, подаваться вперёд и иногда, насколько позволял возраст, вызывающе выгибаться, чтобы прижаться сильнее, теснее. Вместо множества слов, коих за сегодняшний вечер было произнесено немало, Андрей решился на большее. Взял Купитмана за руку и повёл за собой, через колючие терние, в которых Ваня бессмысленно блудил не первый год. Двадцать долгих лет стоили того, чтобы ждать, потому как за один вечер они окупились с лихвой. Но всё же горько было от осознания того, сколько утекло с тех пор воды и было упущено возможностей. Только думать об этом мужчины станут уже за новой бутылкой коньяка в прежней компании друг друга, а не лёжа на смятых простынях и куря одну на двоих сигарету.