Созависимые

Хоумлендер живёт для многого; пресловутой славы, каждой частички чужого одобрения и пристального внимания к своей сине-красной персоне. Хоумлендер живёт ни для чего: он отчуждённый от общества, от которого до остервенения тошно. Нет сил и соблазна ненавидеть-любить-ценить людей. Всегда думал, что и не будет. Ведь ни один мудак не может дать ему то, что даёт Бутчер. Ни одна смрадная блоха, гордо именуемая «человек», не заслуживает и крупинки его уважения, внимания и вожделения. Но Уильям Бутчер. Бутчер. Бутчер. Ублюдок, сам того не понимая, вызывает всё то, что Хоумлендер, долго играющий на публику и принявший факт, что не будет никого, кто мог бы вызывать в нём хоть какой-то огонёк живой страсти, давно успешно похоронил. Мысли о вынужденном вечном одиночестве были не просто осознанием, а целым постулатом. Но Бутчер поставил под сомнения всё, что не приколочено. Словно перерыл все ямы и могилы в поисках усопшего. Достал, вытряс и припрятал в грудной карман ближе к сердцу, а Хоумлендер жадно и голодно присосался. Вот только Билли не копал: сущность Хоумлендера сама вылезла, точно земляной червь, и поползла, дабы насытиться кровью, точно пиявка. У них столько общего. И — самая романтика — есть взаимные чувства. Глубокие, сочленённые чуть ли не с первой секунды знакомства. Ненависть, что с корнем проросла в недра двух изуродованных душ. Презрение к личности (Бутчер считает, что её — личности — у чертилы никогда и не было, но это так, постскриптум) велико и необъятно, хотя Бутчер хотел бы объять и сказать «спасибо, дорогуша, что греешь меня одинокими ночами». Можно в копилку чувств забросить рвение совать палки в колёса, паразитничать. Но ненависть, ненависть, на ней зиждутся их отношения, она является очагом их начала и конца. Обоюдная, согласованная по всем пунктам. Вызывается у одного, перенимается другим. Просто идеальный симбиоз, построенный на равной зависимости. Ненавижу так, что убью. Если убью, себя возненавижу только больше. Хоумлендеру было непросто осознавать степень монументальности вызываемых Бутчером чувств, и принять их казалось непосильным трудом. Но стоило только попробовать, как Хоумлендер понял, что ошибался. Уста тогда тронула самая блаженная улыбка. Доселе он не вкушал высшую отраду, и если кто попросит описать её, то он опишет Бутчера. В тот день он понял, что готов стать той самой пиявкой; насытившейся и измождённой от высшей услады. Так, чтоб в гортань текла горячечная жидкость под цвет перчаток, и ни одной капли мимо. Хоумлендер просто и легко свихнулся. Не единожды, и не дважды-трижды-всегда. Будто и не сходил никуда с дороги рассудка — а его и не было. Он просто переменился, старые очертания закоробились и истлели, а у свежих до боли знакомое лицо. Но сам понимает, что что-то не так, когда через Энни передаёт весточку Бутчеру. Немногословную, но запоминающуюся. Хоумлендер ждёт на месте встречи — в офисе, сдающейся в аренду — и клянётся, что если и съезжает кукухой, то в последний раз. Появившийся Уильям в тридцати метрах от него одним видом убеждает, что нет, не в последний. Сам Бутчер тоже понимает: Хоумлендер чокнулся. Этот садистский, ополоумевший на никчёмной популярности и силе кусок дерьма — лабораторная диковина — окончательно потерял рассудок. Бутчер это явственно лицезрит перед собой: сжатые в кулак ладони в этих дебильных красных перчатках, налитые кровью глаза, поджатая полоска губ. Взгляд из полуопущенных век, выражает долго копившийся гнев на смертного человека, но не с желанием наказать-убить. Так, поиграться, довести до белого каления. В омуте помимо привычного что-то новое: небывалая заинтересованность. Большая, чем обычно. Уильяму думается: чертила небось все ладони издрочил фантазиями о том, как он его убьёт. Уильяму думается: чертила промышляет это всё осуществить, да только не знает, с чего приступить. Но Уильям великий слепой, чтоб проскочила мысль: а прибить ли он меня так рьяно желает? И сейчас, один на один, когда оковы сняты, нет камер, пиар-игр и сюжетов долбанного начальства, Хоумлендер внимает всему мужчине, и видит то, что никто не мог сделать за всё его, самого великого героя на Земле, чёртово существование. Бутчер не великий как Хоумлендер, но даже будучи простым смертным, в бренном теле, может противостоять ему. А сейчас, когда в крови гонит временный препарат «v», он способен на большее. А Бутчер всё ещё тот самый великий слепой. Не мигая, пялится на врага. Прочитывает по стальным мышцам, мимике и глазам бешеную энергию и глубинное наслаждение встречей. Хоумлендер смотрит в ответ, а на языке делается совсем голодно: не хватает жара и влаги. Той, что была в кровавых грёзах. Оторвавшемуся от пола Хоумлендеру ничего не стоит за считанные мгновения приблизиться к врагу и нацелиться на лицо. У Уильяма ускоренные реакция и рефлексы, потому успевает увернуться от молниеносного кулака. Хватает руку за запястье и дёргает на себя, меняя стойку и готовясь к ответному удару. Хоумлендер, зацепившись своим взглядом его, такого увеселительного, ненапряжённого и жгучего, окончательно признаёт заинтересованность в этом человеке. Давнюю, бездонную и незамолкающую, оттого поганую и осточертевшую. Он напился в своих фантазиях его кровью, и ныне желает нечто большего. Настоящего, многого и навеки. Хоумлендер вырывает руку из захвата и уходит от достаточно прицельного удара. Приземляется на ноги, поднимая клубы пыли. Вибрация проходится по бетонным блокам и по коже, щекоткой отзываясь глубоко в груди. Пытается схватиться за шею оппонента, но тот приятно его удивляет своевременной реакцией и уклонами. Самодовольная и борзая ухмылка на его морде выводит Хоумлендера из равновесия: забывается и любуется, дёрнув уголком губ. Отвлекается на чувства, лишь бы вкусить каждое мгновение живописного лица. Глубоких тёмных глаз, животных искр в них. Запах алкоголя и сигарет, затёртой и пыльной одежды. Хочется прикрыть глаза, притянуть ближе. Торс к торсу, лоб ко лбу. Прикрыть глаза, вдыхать и ощущать. Трогать пальцами тело. Пробить пальцами мышцы и грудную клетку до самых лёгких, коснуться и ощущать движение, и не отпускать. Или ждать до тех пор, пока Уильям, приняв поражение и взаимность чувств, зависимость, первым не решится это провернуть. Если хватит физических сил, конечно же. Уильям — прогнившая рана на душе супергероя. Его причина забываться о спектаклях перед слабоумной публикой и всяких суетливых вещах. Всё это сплошной мусор, когда на твоём пути адская гончая, зовущая в преисподнюю: домой. Бутчер — его ахиллесова пята, и если в какой-то момент своей жизни Хоумлендер и горел желанием истребить его, то это, совершенно незаметного, сошло на нет. А сейчас желание наслаждаться обуреваемыми чувствами, вызываемые исключительно Бутчером среди всех остальных миллиардов ублюдков, так ударяет в голову, что Хоумлендер не может не задуматься, как бы тот выглядел, сидящим на привязи. Ослабленным, но не сломленным. Сдерживаемым, но своевольным и строптивым. В худшем положении, но всё равно с чувством собственного превосходства, недюжинной волей и смелостью, так присущими исключительно ему. Он принадлежал бы только Хоумлендеру, всем его бесам, грехам и желаниям. Это судьба, от которой, как не бегай и не избегай, не уйдёшь. Хоумлендер достоин лучшего, и когда вокруг мириады мусора и людского гнилья, он не упустит шанс завладеть единственный драгоценный минералом в этой пропасти под названием Земля. Хоумлендер не простит себя, если проворонит шанс. Бутчер успевает отвесить ему кулаком точно в висок, и хруст бьёт в мозг, словно черепную коробку пробили. Хватает за грудки костюма, и, приложив силу, швыряет в стену. Столкновение крепкое, выбивающее воздух из лёгких. Приподнявшись на локтях, Хоумлендер широко скалится из-за пустякового дискомфорта. Необычно, приятно. Встаёт с пола, стряхивая бетонную пыль с плеч и подола плаща. Звук неспешных шагов Бутчера и звон дёргающихся язычков на массивных и грязных ботинках приближаются к нему, и он, обернувшись, удостаивается разведёнными руками и наигранно опечаленным тоном: — Предупреждаю, что мне не приносит ёбанного удовольствия бить помойную тряпку! — у Бутчера дыхалка на идеале, а в голове искрит чувство собственного превосходства. Лицо беззаботное, улыбчиво-ласковое: насмешливое. — «Воут» забыли своему излюбленному маскотику дать витамины в форме медвежат? Неужто слишком крупные для такого малыша как ты? Ничего, папочка научит заглатывать с таким упоением, что будет не оторвать. Желваки заходят, а губы поджимаются, но мысли о Бутчер-Бутчер-Бутчер, наказать-привязать-присвоить так заполняют голову, что злоба плавно сходит на нет, а на лице снова сосредоточенность, осторожность. — Ты вечно играешь в бессмертного, Уильям. Не забывайся, что к концу дня ты снова будешь простым смертным червём. И представляясь перед богом, ты рискуешь жизнью. Бутчер, осклабившись, прячет руки в широкие карманы джинсов. Строит задумчивое выражение лица: — Будь другом, освежи мне память по поводу той вечеринки, «Геройгазме». Боги ведь не зажариваются на вечном пламени из торса Солдатика. И ты сам это прекрасно знаешь, — Уильям наклоняет голову на бок, удостоив его самой притягательной, ехидной усмешкой. — Потому и вылетел из захвата точно пробка из-под шампанского, наспех собрав все свои манатки. Хоумлендер, при встречах с ним, каждый раз лицезрит новый плод бесстрашного и неуёмного ума, его попытки спровоцировать и унизить, и на это раз это кольнуло сильнее, чувствительнее. А он точно ему симпатизирует? Да, точно, именно так. Придётся терпеть. Бутчер получает своё: следующий удар Хоумлендера менее рассчитанный, ведомый эмоциями. Но достаточно крепкий, прицельно в челюсть: как месть и доказательство того, что они сами, как и их чувства, повторяют друг друга до такой степени, что забывают, кто был зачинщиком. Зеркальны-обоюдны-идентичны до ужаса. Сверхскорость наверняка делает их бой зрелищным, но от одной мысли, что кто-то может быть свидетелем их личных отношений, раззадоривает Хоумлендера только больше. С уголка рта Уильяма стекает тонкая полоска крови, на которую не выходит не заглядывать периодически. Хоумлендер очаровывается картиной доказательства чужой уязвимости, но только не учёл, что весь Бутчер и есть большая уязвимость. Его. Чёртова ахиллесова пята. Драка продолжается. На правой щеке Хоумлендера щиплет свежая ранка, и налившаяся бусинками кровь перемешалась с кровью Бутчера, когда тому удавалось крепко приложить растерзанными костяшками. У Уильяма раж неимоверный, а радости полный вагон. Это отражается в глазах, звучит в выдохах. Навязчивые мысли, сконцентрированные на этом, сводят Хоумлендера на ещё более страшную дорожку, чем он когда-либо ступал. Кровь Бутчера кажется самым сладостным трофеем. Бьются они уже менее играючи, и Бутчер не упускает шанса подловить и вдарить грубее. И Хоумлендер пока позволяет вести игру; для этого и было выслано приглашение. Передвигаться приходится осторожно, ведь под ногами много пыли, разрухи и мусора; можно оступиться. И Уильям использует это как преимущество, и не так, как могло подуматься его оппоненту. Стальной короткий прут в руке Бутчера, который тот быстро поднимает с пола, Хоумлендер почти что упускает. Уклоняется в самый последний момент, когда он так был близок к чужой шее, чтобы придушить. Не смертельно, конечно же. Попытка захвата, затем уклонение и, перекинув стержень во вторую руку, Бутчер пронзает им Хоумлендера. Попадает ниже ключицы, меж рёбер, загнав инструмент вплоть до зажатой на основании ладони. Противоположный конец прута разрывает плоть, трещат кости, и характерный звук слышится Бутчеру колыбельной мелодией, ласкающей слух. Хоумлендер давится воздухом и напрягается всем телом. Замирает в неподдельном изумлении и, возможно, болевом шоке — он не знает точно, ведь не знаком с этим чувством; до этого ни разу не получал увечья на подобии этого. Он хочет схватиться за запястье Бутчера, но тот резким движением вытаскивает прут и отбрасывает на десятки метров в сторону, где покоится груда переломанной мебели и отделки некогда достаточно презентабельного конференц-зала. Лёгкое задето, затхлый воздух офиса попадает в грудную полость — острая одышка не даёт возможности нормально вдохнуть. Изо рта вырываются обрывчатые и хрипящие звуки, частые и короткие попытки вдохнуть. Кровь из отверстия выходит рывком, точно дамбу прорвало, а затем сочится непрерывно, пропитывая ткань костюма. Сочится, отражает искусственный свет уцелевших ламп. — Будь ты, мать его, бессмертным или богом, то не боялся бы истекать кровью, дорогуша. Хоумлендер судорожно, со свистящим звуком дышит — жалкие попытки при спадающем лёгком, — в паническом неприятии кладёт ладонь на ранение, касается пальцами краёв плоти. Костюм вокруг него уродливо коробится, темнеет. Горячая жидкость намачивает перчатку. Он не знает точно, справится ли его регенерация, ведь ни одно существо и оружие, даже вкупе, не могли пробить его тело насквозь. Но Бутчер, мать его Бутчер. Уильям Бутчер. Учащённое сердцебиение эхом бьёт в глотку и уши, а из-за явственного жжения в сквозном ранении начинают подрагивать пальцы. Хоумлендер, согнувшись, мириады раз прокручивает мысль: Бутчер просто невозможен. Он делает его нестабильным, зависимым и слабым, и так же могучим, расчётливым и живым. Бутчер способен тягаться с ним, бессмертным богом Земли, наравне. Пусть и с временным препаратом. С силами, зеркальными с излюбленным, судьбоносным врагом. Уильям примечательный до мозга костей, его слишком много в мыслях. На мозге Хоумлендера тиснения из его имени, сотни и сотни раз. — Ебальник попроще, принцесса. Если слёзно начнёшь умолять, так уж и быть, подвезу в твою конторку. Тебя заштопают как силиконовую девицу, выпотрошенную абъюзивным любовничком. Но признайся: ты сам западаешь на такого. Опаляющая неистовым жаром боль под ключицей заставляет хрустнуть зубами, крепко сжать челюсти. В пробоине, сквозной дырке, начинается ускоренная регенерация. Давление с груди постепенно сходит, возвращая дыхание: заживляется лёгкое. Хоумлендер, ведомый рефлексом, делает очень сильный вдох, впуская в орган жгучий, опаляющий воздух. Дыхание несколько секунд очень частое, вызывающее головокружение пока кости срастаются, вызывая муторное ощущение в горле, точно сейчас стошнит. Соединительные ткани и волокна восстанавливаются, образовывая мышцы, и вместе с ними регенерируют новые кровеносные сосуды, соединяются оборванные. Кровотечение сходит на нет, и поверхностные ткани покрывают обнажённые, крепкие мышцы. От возникшего холода Хоумлендер кладёт ладонь на восстанавливающее ранение. Мороз к морозу, а в голове бушует жар гнева и возбуждения. Самым последним натягивается кожа, девственно чистая. Постепенно теплеет, приобретает розовый оттенок. Бутчер с еле скрываемым интересом смотрит на то, как Хоумлендер заторможено выпрямляется, и думает: хочется повторить. А Хоумлендеру делается печально: новые ощущения принесли необычайные эмоции и открытия. Не такие, что лично Бутчер — он беспримерный ублюдок — но запоминающиеся. Но ничего, у них целый вечер в запасе. — Будь ты девкой, твоя… Бутчер не успевает договорить: Хоумлендер хватает его за шею правой рукой. Не успевает противодействовать, как они, оторвавшись от пола, взлетают. Хоумлендер использует его как живой щит, проламывая стену в соседнее помещение. Грохот стоит нещадный, позвонки содрогаются, а череп только чудом остаётся целым. Через некоторое время Бутчер, потерявший чужую хватку на себе, спиной падает на ковролиновое покрытие, перекатываясь. Откашливается после удушающей хватки на горле, отмахивается от поднятой пыли, что лезет в нос и глаза. Ломят кости и мышцы — ничего, могло быть и хуже. Пробоина от них двух — то есть от Бутчера — снесла почти всю западную стену. Конструкция здания всё ещё держится, но с потолка сыпется, а электропроводка искрит. Обрушения длятся ещё какое-то время, пока Хоумлендер непоколебимо стоит, нечитаемым взглядом воззрев на лежащего врага. Его сердце бьётся в такт жгучих мыслей, а те гармонично гонят в ритм крови. Удар. Бутчер по велению высшей силы должен был стать его заклятым врагом. Удар. Бутчер тот, кто напомнил о его величии и силе. Удар. Бутчер стал катализатором его становления собой; настоящим. Удар. Бутчер окончательно подчеркнул, насколько ущербны люди вокруг него, что смеют командовать, перечить и манипулировать. Удар. Бутчер дал ему вкусить вкус собственной силы и крови, снял все рубежи, построенные теми, кто просто боялся его силы и предназначения. Удар. Бутчер. Бутчер. Бутчер. Облако пыли спадает, расстилается по бетонной крошке и разбитым блокам. Хоумлендер решительно сокращает дистанцию до Уильяма, всё ещё приходящего в себя. Мажет взглядом по всему телом, изучая, хотя оно знакомо почти как собственное, и заглядывается на нижнюю часть. Становится между чуть разведённых ног. — Если ты думаешь, что я тебя хоть единожды испугался при твоём использовании временного «v», то ты, — он пренебрежительно качает головой. — Крупно ошибаешься, друг мой. Хоумлендер правой голенью садится Бутчеру на правое бедро близко к паху, коленом упираясь в пол выше тазобедренных костей. Проделывает то же самое левой ногой с противоположной стороны, оказываясь сверху на мужчине, не давая возможности ногам шевелиться. Речь Хоумлендера глухая, горящая самодовольной, полной упоения усмешкой: — Потому что мне пиздец как нравится, когда ты находишься под действием этого препарата. Хоумлендер перехватывает сначала одно, затем второе запястье кулаков Билли, хотевшего наверняка хорошенько треснуть. И есть за что. Уильям глухо выдыхает через нос, дёргает плечами. Ноги неподвижны, хотя ему думается, что не больно-то враг и больше в весе: возможно, дело в сверхсиле и ещё какой поебени. — Блять, ублюдок, — злобно скалится он. — Сражайся как нормальный мужик, ты, сукин сын! Глаза Уильяма начинают гореть оранжевым всплеском теплового зрения, но Хоумлендер реагирует мгновенно собственным, готовый в любой момент ответить полноценным выстрелом. Уильям дёргает рукой, желая вмазать блондину, но тот держит запястья с такой силой, которую до этого скрывал. Немного ослабнув после столкновения с бетонной стеной, Билли уступает Хоумлендеру. Он знает, что его тепловое зрение будет слабее, чем у оппонента, потому, к сожалению, от идеи прожарить приходится отказаться. Бутчер лучше умрёт в рукопашном бою, нежели с расплавленной башкой. Радужка глаз Хоумлендера теряет красное свечение. — И убить такого ценного врага, как ты? — вырвавшийся хохот лёгкий, беззаботный. Хоумлендер качает головой, после говорит почти что шёпотом. Мягким тоном, а губы растягиваются в задумчивую, нежную улыбку. — Никто, повторяю, Уильям, никто не мог сделать то, что делаешь ты. Знаешь, будь я более художественным человеком, то наверняка, как это принято у людей, выразил бы чувства на холсте. Написал поэму, не знаю. Стихи. В детстве я хотел преподносить людям подарки, но никто такого не заслужил. Но ты другая, особенная заноза в заднице. Тебе хочется хоть целый космос подарить, особенно когда молчишь и лежишь подо мной без сопротивления. Хоумлендер тихо посмеивается, искренне, от души, окинув мечтательным взглядом треснувшийся потолок над ними, словно там он лицезрит тот самый простор космоса. Но его космос внизу, в ладонях и под телом. Распластался как звезда. — Ебануться можно, — доносится снизу саркастичный тон хрипловатого голоса Бутчера, не впечатлённый минутному — а минутному ли — наваждению. Хоумлендер опускает взгляд на него. То, что он не разделяет увеселительного настроя, немного огорчает. — Именно, — выдыхает Хоумлендер, дёрнув рот в усмешке. Он чуть нагибается, приближаясь к лицу Бутчера. Бегло пробегается глазами по ссадинам на щеках, мелким бусинкам крови на губах и бороде. — Я не стану тебя убивать, расслабься, дружище. Твои мышцы так напряжены, словно скоро лопнут. Не дай мне потерять то, что приносит хоть какой-то смысл человечеству. — Я давно понял, что тебе нравится, когда к тебе относятся как к помойной тряпке, — Бутчер заведомо безуспешно чуть дёргается, проверяя врага на концентрацию. — Пиздатый у тебя моральный компас, я тронут. Но не думаю, что мы созданы друг для друга: я тебе только на панамку, полную хуёв, готов расщедриться. Хоумлендер это знает, но уголки губ всё равно приподнимаются. В голову бьёт вопрос, который он тут же задаёт вслух: — Ты мог бы убить меня, прямо в сердце, тем самым ёбанным прутом. Что тебя остановило? — Исключительно желание вонзить его глубоко в твой растянутый и жадный зад, — Билл произносит слова едко, запрокинув голову, лягнув ногой, но вес и поза Хоумлендера не даёт и возможности что-либо сделать. Тот лишь недовольно скалит зубы. — Поглядеть на твои испуганные и вопрошающие глазки — неплохое удовольствие. Решил потешить самолюбие. Если хочешь поплакаться, давай, папочка слушает. А если напало желание сдохнуть у подворотни, то ладно, прибью без жалости и всяких любовных соплей. Лёгкое покачивание головой — Хоумлендер вопрошает очевидное: — Неужели ты думаешь, что я и правда поверю в то, что наша ненависть приведёт к смерти одного из нас, а не к чему-то другому? — К другому? Ну, малыш, — произносит Билли, обнажив чуть окровавленный рот, и Хоумлендера пьяно крутит от этого вида. Блядская кровь Бутчера — его самая сладкая награда. — Если под «к чему-то другому» ты имел ввиду то, что теперь из-за тебя мы выглядим как повздорившая супружеская парочка в моменте сексуального примирения, то я, блять, не этого добивался. Хоумлендер издаёт смешок, в мыслях определив Бутчера женой. Старая, сварливая и вечно выносящая мозг. Больше укоризны, нежели добра, уюта и ласки. Держит тебя в стимуле, в нескончаемом огрызающем режиме; вечно живым. Невероятно сильно хочется сжать её шею, смять пальцами и разорвать дряблую кожу, наблюдая за угасающим теплом глаз, но что будет потом, после её смерти? Мир уже не будет прежним, а пустоту в сердце не заглушит абсолютно ничто. Хоумлендер слишком долго жил бесцветно и пусто, и возвращаться к этому, регрессировать, он отказывается. Никогда более. — Наши отношения так уложены, что мы вечно действует против друг друга. Ты, постоянно, словно вшивый пёс, пытаешься вцепиться мне в ногу, а я просто сдерживаюсь от того, чтоб тебя не убить. «Воут» велит иначе, считает тебя обузой и выродком, но — смешно — в итоге ты самое лучшее, что у меня было. Брехуны, почитатели и клоуны — всех бы поубивал. Тебя, напротив, оставил, — Хоумлендер прижимает руки Бутчера к полу прямо над головой, отчего тот шипит сквозь сжатые зубы. Его хватка на запястьях всё ещё невозможно крепкая, до угрозы сломать кости. Наклоняется ближе к лицу взведённого Уильяма, не разрывая зрительного контакта. Цепкого, прожигающего. — Мы должны действовать в интересах друг друга и, поверь, ты начнёшь ценить жизнь. У нас сейчас такой идеальный тандем, что если один убьёт второго, то смысла в существовании уже не будет. Мы нужны друг другу. Бутчер дёргает рукой, но у Хоумлендера мёртвая хватка и ворох бесов в голове, шепчущие невесть какие вещи больному-скатившемуся-ушедшему рассудку. То, какую именно позу занял злейший враг намекает на то, что если не освободиться, то всё закончится более худшим вариантом из всех предполагаемых и возможных. Билли не обманывается вкрадчивому тону Хоумлендера, как и его утихшему, масляному взгляду, и если бы он знал, что происходит в голове, то обязательно послал бы нахуй всю эту затею с бравым явлением с самоличной расправой, и остался в убежище. Но он выше того, чтобы трусливо избегать неизбежного. Ведь это — борьба и столкновения — их предназначение. Это их жизнь. — Нужен только я тебе, ведь кто из толпы обдолбанных твоей брехнёй недоумков и жадных ублюдков из ебанутой компании способен противостоять, притом не вылизывая тебе зад или играясь на публику потехи и денег ради? Всё твоё окружение — лживый кусок вонючего дерьма, которым я сыт по горло. Судя по твоему плачу — и ты тоже. Брови Хоумлендер приподнимаются не от удивления, а одобрения. Глаза жадно обращены на губы Бутчера, на следы крови. Сейчас, когда он раздражённый, но внимающий, Хоумлендер хочет коснуться лица. Давно хотел по разным причинам, а сейчас они вырисовываются в одну, яркую и взбудораживающую. Этого хочется тем более сейчас, когда тело Бутчера пропитано компонентом «v». Более выносливый, искушённый, способный выдержать натиск, рьяное принуждение, с превышением прикладываемой силы. — Да, вот именно — никто, Уильям, только ты. И знаешь, что? Если бы ты правда желал мне отомстить и ничего более, всё закончилось бы раньше. Намного раньше. Ты потерял всё, что когда-либо ценил однажды. После определил, что я виновник, и что моя смерть облегчит твою душу. Но нет, нет-нет, в итоге раковая опухоль в голове подсказала, что нет, я тебе не враг: я твой новый смысл. Причина существовать дальше, просыпаться по утрам и не подносить дуло к виску. Пропади я, не стало бы и тебя: наложил бы на себя руки после смерти дорогой Реб… — Заткнись, — шипит Бутчер. В сощуренных глазах неистовый гнев и яд, а кулаки в захвате сжимаются до побелевших костяшек, что залечились от всех предыдущих ран. — Заткнись нахуй, кусок жалкого и плаксивого говна. — Ты сам прекрасно понимаешь, что рано или поздно твоя истинная личность вытянула бы тебя на текущую дорогу пороков, испортив отношения с женой. Та, что хотела детей и мирного дома, сбежала бы от настоящего тебя. Вся жизнь под откос, и мне это знакомо. Не будь тебя, я бы всё равно сорвал все цепи и собственноручно придушил каждого лающего на меня пса. Но благодаря тебе я понял истину намного раньше, и только из-за тебя я не стану испепелять города во имя скуки и ненависти. Именно ты стал катализатором моего восхождения, а я… — Хоумлендер не сумевший перебороть желание, отпускает правую руку Бутчера, чтобы коснуться желанного лица, но тот действует молниеносно и чётко, словно заранее всё просчитав. Что и есть на самом деле. Кулак бьёт под низ челюсти, и Хоумлендер, почувствовав металлический привкус выступившей крови, собственной крови, делает рваный выдох. Он никогда не пробовал её. Ни разу не прокусывал язык, как сейчас, не ожидавший такой атаки, рвения. Язык горит пламенем недолго, обдавая жидкостью зубы и нёбо. Когда Хоумлендер невольно отпускает и вторую руку, Бутчер рывком приподнимается, и они встречаются лбами. Ударившие яркой вспышкой боль и дезориентация заставляют их обоих бездействовать секунды три. Бутчер, очнувшись первым, разъярённый, лягает и опрокидывает Хоумлендера, что падает на спину, тем самым освобождая пленника, который пользуется возможностью полностью контролировать и двигать своё тело. Почувствовав на подбородке потёкшую изо рта кровь, Хоумлендер стирает её тыльной стороной ладони. На перчатке блестит багряная жидкость, вселяя в очередной раз настоящую обеспокоенность за бессмертие. Чёртов Бутчер. Удар в лицо не заставляет себя ждать: Бутчер бьёт с размаху, нависнув над ним. Хоумлендер ловит запястье перед очередным ударом, но Билли дважды на грабли не наступает, потому своевременно, до контрдействия, второй рукой хватается за шею, рьяно сжимая пальцы. Они почти пробивают кожу, надави ещё — наверняка продырявят. Бутчер душит крепко, но контролируя силу, и лёгшая поверх чужая рука чуть содрогающаяся, ревностно вцепившаяся. Что странно — не желает освободить горло. В лёгких Хоумлендера нехватка воздуха, кожа лица приобретает более красный оттенок, но не освобождает. У Бутчера сейчас много уязвимых и открытых мест, как солнечное сплетение, пах и ноги, но Хоумлендер ничего не предпринимает и не делает, только дарит Билли свой оскал во все зубы, окрашенные кровью. Тот душит, не разжимая хватку, копирует его выражение лица. Лыбится непроизвольно, просто зеркально-идентично-взаимно, с маниакальным остервенением. Хоумлендер, с громко отбивающим заполошный ритм сердцем, любуется, и по глазам напротив понимает: это взаимно. И правда взаимно. Обоюдно. Зеркально. Идентично. Хоумлендер прикусывает тело языка, вгрызается резцами. Грубо, иступлённо. Прокусывает почти надвое, до нещадного звона в ушах, до скрежещущей боли в мозг. Из сосудов хлещет кровь, оголившиеся участки мышцы покрываются кипучим багряным полотном. Стекает вниз, накапливается под языком. Улыбка с уст пропадает: в носу вонь металла сильнее пыли, сигарет и алкоголя. От обилия крови, что желает стечь то ли в горло, то ли через стиснутые зубы и губы, Хоумлендер почти что давится, но терпит, крепче цепляясь в хватку на собственном горле. Перчатка не передаёт тепло рук мерзавца, а так хочется коснуться, ощутить жар, утонуть в нём. В горле першит, щекочет. В голове рой беспокойных мыслей. Удушение вызывает неконтролируемые приступы кашля, и кровь щедро протекает наружу, струится с уголков губ по щекам и подбородку. Хоумлендер начинает терять нить реальности, понимая, что Бутчер не остановится. Второй рукой почти что успевает прицелиться и попробовать пронзить уильямовское плечо, ведь знает: тот переживёт такое. Но Уильям неожиданно отпускает хватку и убирает руку, отчего Хоумлендер сразу пытается сделать вдох. Остатки крови во рту заглатываются в глотку при попытке вдохнуть, заставляют давиться, чуть ли не рвать. Будь он простым человеком, питающимся едой, наверняка бы выблевался содержимым желудка. Хоумлендер из-за расплывчатого взора не видит ничего, даже Бутчера. Но он знает: тот наслаждается видом страдающего супергероя, давящегося собственной кровью и нуждающегося в грёбанном кислороде. Повернувшись на бок, Хоумлендер, отдышавшись, выплёвывает всю немногую, оставшуюся кровь на ковролин. Беспокойно, часто дышит, приоткрыв рот. Сердце Хоумлендера стучит с небывалым ритмом, эхом бьётся в гортани и в висках. Ритм, похожий на тот, который он слышал у своих же будущих жертв с трясущимися поджилками от осознания скорой гибели. Удар. Удар. Удар. Из-за грохота в ушах не слышно окружения, как и врага. Нового нападения, который бы увенчался успехом и, возможно, даже смертью Хоумлендера, не происходит. Проходят секунды, от одной до десяти, — Хоумлендер потерял счёт времени — и только тогда Бутчер делает несколько шагов назад. Наклоняет голову на бок и довольно ухмыляется. Прослеживает за бегущими глазами, за следами — бессмертной — крови. А этот возникший секундный испуг у врага Бутчер никогда не забудет. Что тогда, с прутом, что сейчас. Особенно сейчас. — Неужто ты, после этого умопомрачительного кровавого театра на грани асфиксии не желаешь мне смерти, а, грёбанный мудак? — Бутчер, вдоволь наглядевшись, мерно сокращает короткую дистанцию между ними и садится на корточки, оказываясь близко с Хоумлендером. То, что Бутчер, на словах ожидающий ответного нападения, принял открытую и уязвимую позу, ещё и приблизился, доказывает, что он прекрасно знает сущность своего врага. Да. Зависимость. — Я и понятия не имел, насколько, оказывается, приятно видеть твою кровь, а в особенности быть причиной её возникновения. Приезжал бы ко мне ежедневно, занимались бы этим денно и нощно. Кровь вместо коньяка, кровь вместо смазки — только успевай рот открывать. Хоумлендер издаёт сдавленный звук, схожий со смешком, и приподнимается на локтях. Присаживается, зачёсывая грязные, запылённые волосы назад. Он не до конца верит услышанному. Хищно заглядывает Билли в глаза, в эти тёмные, притягательные и лукавые омуты, а после спускает затуманенный взгляд вниз. На нижней губе засохшая кровь, а в уголке — трещина, из которой сочится свежая, отблёскивающая свет от ламп. Кожа наверняка лопнула в тот момент, когда Бутчер давил безумную улыбку. На душе делается особенно, сентиментально хорошо. Хоумлендеру невероятно приятно слышать, что его враг и правда может быть идентичным ему. Нет, не правильно сформулирована мысль: идентичен тем более до такого. В желании пролить кровь, насыщаться ею, облюбовывать. В желании друг к другу и большее. В жизни и смерти, чтоб вместе, каждую секунду, и до последнего мгновения. Он был прав. Он всегда прав. Хоумлендер растекается в широкой улыбке, и такое проявление радушия Бутчер принимает уже спокойно, как должно, словно сообразил, что именно происходит в голове у этого поехавшего супергероя. — Ты и представить себе не можешь, насколько я тебя понимаю, — Хоумлендер, не меняя позу, неспешно снимает перчатку сначала с одной руки, затем со второй. Бутчер внимательно наблюдает. — Будь ты бессмертен, то рвать твоё тело, превращать тебя в безобразную, жидкую массу было бы моим любимым занятием. Мы могли бы жить в идеальной проекции своих желаний и нужд, если бы только принял блядкий полноценный компонент «v», а не временный, от которого ты, человечишка, сдохнешь из-за ёбанной опухоли в голове. Бутчер усмехается правым уголком губы, и Хоумлендер внимает тому, как ранка на ней чуть растягивается, и багровая капля только больше сочится, блестя алым рубином. Протяни Хоумлендер руку — и дотянется до лица Билли. Не нужно даже выпрямлять её в локте; настолько они близки, как и эта капля свежей крови. — Мне это только кажется, или ты в самом деле беспокоишься о моём здоровье? А, постой, ты просто хорошенько ёбнулся головой? Наглотался кровушки? Ментально кончил несколько раз от наших игр? — Уильям сгибает пальцы с ехидным оскалом, в душе явно прельщённый превосходством. — О нет, это не та забота, о которой принято говорить. Я живу тобой, а ты — мной. Поэтому если ты, блять, умрёшь… — Хоумлендер, качнув головой, смотрит на свои чистые ладони, на тыльных сторонах которых отчётливо выпирают венки, а затем поднимает взгляд на Бутчера. Смотрит нечитаемым взглядом, пронзительным, а после пожимает плечами. — Пострадают все, кто остался тебе важен, и не будет того, кто смог бы их защитить. Такова цена твоей новой жизни. Ты взял непомерно тяжёлую ношу, перейдя мне дорогу и решившись тягаться со мной. — Поэтому мне легче укокошить тебя и после дать себе гнить на больничной койке, — подмечает Бутчер. Но он так не поступит. Мог бы — довёл бы до конца удушение. Но нет, он заводит милые разговорчики. Хоумлендер свихнулся, и они оба это знают, как и знают то, что Бутчер не далеко ушёл. Вот только у них принято считать Уильяма кем угодно, но не потерявшим здравый смысл. Теряющий самообладание, ссорящийся с рассудком, но не окончательно свихнувшимся. Но он в итоге такой же, как Хоумлендер. Такова их судьба. Из дрянного и бесславного ублюдка-отморозка после потери жены Бутчер, возненавидев Хоумлендера, стал расчётливым, беспринципным и бесстрашным человеком, а Хоумлендер из жаждущего чужого одобрения и внимания, телевизионной куклы и породистой собачки для заработка компании «Воут», стал тем, кем мечтал всегда быть. Живым и страстным. Личностью со своими мечтами, желаниями и свободой. Настоящим, со способностью истекать кровью. И который получит чужую, долгожданную. Ещё свежи широкие багровые пятна на порванном костюме от ранения прутом. Небольшой участок оголённой кожи — напоминание той атаки. Кровь во рту, растерзанный зубами язык, удушение с паникой и чужая хватка на шее нависли тёплым призраком. Бутчер опасен. Способен его прикончить, но Хоумлендер слишком хорошо — что прекрасно и замечательно — его знает. Вынюхал, изучил и запомнил. — Без меня ты до койки не дотянешь, — выдыхает Хоумлендер. Тон его голоса чуть раздражённый, надменный. — Ты довёл свой организм до конечной точки, кретин. Знаешь ли ты, сколько сотни ублюдков будут насмехаться над твоей бесславной смертью в пропащей яме? Ты заслуживаешь лучшего, Уильям. Бутчер усмехается, верхним корпусом немного выдвинувшись вперёд, тем самым приблизившись к лицу Хоумлендера. Тот медленно поднимает ладонь и подрагивающими пальцами тянется к району его рта, но Бутчер хватает в кольцо пальцев запястье и крепко держит в катастрофической близости от своего лица. Если Хоумлендер захочет — выдернет ладонь и дотянется. Но Бутчер не отодвигает, и не приближает. Чеканит низко: — Твоё ебливое начальство, которым я оскомину набил, и все остальные суперы, мною приласканные, хуй получат, а не мой труп. Пусть поплачут или сопли на кулак намотают, мне похуй. — Замечательно, — зачарованно произносит Хоумлендер, расплывшись в томной улыбке. Он выпрямляет пальцы зажатой руки, подушечками пальцев соприкасаясь линией сухих губ, на которых совсем недавно цвёл полу-оскал. Кожа грубая, чуть огрубевая. Дотрагивается большим пальцем до ранки на уголке, а другими ложится на щеку с колючей, но достаточно ухоженной бородой. Капельки крови размазывается по пальцу, а сама трещина, из-за внешнего давления, горит и сочится алым, точно живое пламя. Хоумлендер мог бы часами очаровываться этим, как и самим Бутчером. Когда-нибудь это обязательно случится. Обязательно. Уильям ничего не предпринимает, лишь внимает чужой руке, выражению сконцентрированного, полного благоговейного трепета на лице. Изучает и старается предугадать дальнейшие действия отморозка. Хоумлендер понимает, что Бутчер ничего не скажет, пока его рука, тем более пальцы, настолько близки к лицу, у самых губ. Он ведь может пробраться внутрь, вцепиться в зубы, ухватиться за нижнюю челюсть. Дёрнуть, и сорвать с суставов, отделив от черепа. Разорвутся связки и мышцы, порвётся кожа, прольётся кровь. Хоумлендер уверен, что у Бутчера эти же мысли ютятся в башке, сжирают повреждённый мозг, шепчут-шепчут. У них одни и те же бесы в голове, и они подсказали: Кровь Бутчера будет его. — Как я и говорил: мы созданы друг для друга, а не для указов каких-то прихвостней и богатых мира сего, — шепчет Хоумлендер, приподнимаясь и приняв сидящую позу на коленях, выравниваясь с Бутчером. Но не убирая руки с губы. — Я тебя не убью, Уильям, никогда. Могу кого угодно, но только не тебя. Ты заставляешь меня летать, и, самое главное… Чем учащённым становится ритм иступленного опьянением сердце, тем сильнее тянет вкусить Бутчера. Испиться досыта, пока действует препарат, пока не начнёт огрызаться или вовсе приказывать, со скрытой мольбой, остановиться. Хоумлендер зажимает кончик зажившего языка между зубами, прокусывая до тех пор, пока хлынет хоть тонкая струйка крови. Когда жидкость проявляется, Хоумлендер останавливается, вдохнув кислорода полной грудью. Пальцы охватывает дрожанием. — Ты не можешь отрицать, что я заставляю летать тебя. Я твой адреналин, стимул для жизни. Я твоя кровь, понимаешь? Во всём мире нет ничего и никого, кто давал тебе того же, что я. Мне это пиздец как знакомо, я чувствую и ощущаю то же самое. Мы с тобой разные, но мы лучше всех этих людишек, — крови становится постепенно больше. Она растекается по дёснам, окрашивая зубы. По сверлящему, внимающему взгляду Бутчера Хоумлендер понимает, что не был в жизни так же прав, как сейчас. — Ты и я, созданы друг для друга. Хочешь противиться — давай. Но я знаю, и знаешь ты, что этому придёт конец. Вторая рука Хоумлендера органично ложится на затылок Бутчера, меж недлинных и жёстких прядей спутанных волос. Замечает, как у Билли желваки напрягаются, а взгляд чуть светлеет, точно хочет перейти на тепловое зрение; но этого не произойдёт. Вместе со стуком сердца, отдающим по всей грудной клетке вплоть до гортани, Хоумлендер, прикрыв глаза, тянется к губам напротив. Соприкасается кончиком языка раны, на которой был палец. Ранка не успела сильно затянуться, и горячая жидкость истомой ложится на язык лучше, чем что-либо другое. Лучше всяких деликатесов, лучше собственных догадок и грёз. Человеческая кровь с компонентом «v», такая же, как у него самого. Смешивается с собственной, и разницы почти не ощутить. Блядская человечья, но чуть другая; особенная. Схожий металлический привкус, солоноватость. Но она пахнет Бутчером, дышит им. Всё говорит о нём, ложится именем на жаждущий, требовательный язык. Табачный дымок, точно они делят одну сигару на двоих. Коньячный шлейф, окруживший их стаканы и спёртый воздух комнатушки. Порох с огнестрела, припрятанного под скрипучей кроватью, на которую один завалит второго. Уильям. Бутчер. Он — лучший трофей. Сердцебиение расходится ещё больше, точно крылья беспокойной птицы, застрявшей в ловушке. — Блять, сукин ты сын, — Бутчер всё же не сдерживается, ругается рьяно. Не выпускает из захвата запястье Хоумлендера, ведь что может быть хуже, чем дать врагу ещё больший простор для действий, и свободной ладонью хватает за шею в районе кадыка. Не сжимает, не перекрывает кислород. Больше для контроля и угрозы, нежели вреда. Хоумлендер выпускает удивлённый, слегка протестующий выдох, но потом лишь гортанно смеётся, умилившись реакцией. — Ты себе представить не можешь, насколько мне приятна твоя кровь, Уильям. Хоумлендер чуть приближается, касается своими губами чужие. Не получив протеста, кроме как выдох сквозь приоткрытый рот, накрывает их ровно под удар ликующего сердца. Шум сердцебиения доносится до ушей, бьётся приятной истомой в каждую клеточку тела. Он пытается проникнуть в чужой рот языком, но кромка зубов царапает кончик, захлопывая проход. Кровь Хоумлендера попадает в рот Билли, смешиваясь с привкусом мужчины, чья жизнь важна настолько же, насколько собственная. Багряная жидкость растекается алой рекой, передаётся от одного (не)человека другому. Бутчер не спешит отвечать на своеобразный поцелуй, и Хоумлендер немного злится из-за отсутствия отдачи. Но то, что человек не испепелил его тепловым зрением, не душит — уже хороший знак. Словно этого должно хватать, но ненасытному супергерою всегда мало. Билли сжимает ладонь на шее, вызывая у Хоумлендера приглушённый стон, смешанный с хрипом. Если бы Хоумлендер хотел приструнить или сбавить спесивость, то потянул бы Бутчера за волосы, но он этого пока не делает. Разрывает поцелуй, хочет отодвинуть голову, но не может: у Бутчера сильная рука, не выпускающая и не дающая никакому движению. Уильям, соблюдая наикратчайшую дистанцию между ними, переводит пламенный, полный утробного животного духа взгляд на губы напротив, изогнутые в полу-оскале. Почти что клокочущие неистовым удовлетворением и низменным возбуждением. Взгляд у Уильяма долгий, говорящий. Несколько мгновений уходит на внутренние размышления Бутчера о том, что он творит и чего вообще добивается. Когда тянется в ответ и кусает Хоумлендера за нижнюю губу, прокусывая влажную кожу до крови, здравых мыслей не остаётся. В ответ беззвучно, почти что обескураженно, выдыхают, и совсем скоро звучит смешок, после перерастающий в ублажённый смех. Нега расплывается по каждой частичке жадного тела Хоумлендера. Он чувствует, как горячая жидкость тонкими струйками протекает в рот Уильяма, как укус пульсирует и горит. Томление велико. Испытывает Хоумлендера, тянущегося в ответ к Уильяму; в беспросветную бездну, в которой им обоим уготована судьба. Бутчеру нужно время вклиниться, влиться в буйное русло сумасбродства и стихийных чувств. Отдаться демонам в голове и забыться. Сейчас и навсегда. Хоумлендер проводит ладонью по затылку Бутчера, цепляется ногтями за волосы, а второй рукой ухватившись за шею близ склона плеча. Наслаждается, внимает чужому языку, проходящему путь по ранке от зубов на губе. После Бутчер проскальзывает в рот, и Хоумлендер ловит так, как хищник — свою добычу. Углубляет поцелуй, а кровь смешивается со слюной, собирается в уголках губ. Жадно, ревностно, получая жаркий ответ. Сердце колотится заполошно, беспрерывной музыкой звуча в ушах, разливаясь пламенем по всему телу. Гоняет кровь по сосудам. Бьет ритм. Удар. Хоумлендер клянётся себе, что достанет блядский компонент «v» и, если потребуется, насильно вколет Бутчеру. Удар. Ни одна болезнь и ни одна живая душа не посмеет причинить вред Бутчеру. Удар. Хоумлендер собственными руками разорвёт любого, кто решит пойти против его замыслов насчёт Бутчера. Удар. Сколько бы Бутчер не противился, в итоге он поймёт одну простую истину. Удар. Бутчер был рождён для того, чтобы быть пойманным Хоумлендером.