Смерть суккуба.

В маленькой часовне часы только-только пробили семь вечера. Служба закончилась полчаса назад, но сегодня практически не было постояльцев, поэтому ответственная уборщица уже почти окончила всё досконально намывать. Осталось потушить свечи, являющиеся основным источником света, и выйти в реальный мир, в котором уже несколько часов бушует непроглядная метель. Феодоре нравится её работа. Ей, конечно, выбирать не приходилось, она здесь по воле отца, но есть что-то успокаивающее в атмосфере полупустой часовни, в том, как блики огня на свечах плясали в глазах икон, а редкие гости с улыбками благодарили за проделанный труд и сохранность святого места в чистоте. Хлипкое деревянное окно открылось под давлением сильного ветра, занося в уютное здание хлопья снега. Достоевская глубоко вздохнула и подошла к злосчастной оконной раме. Тёмная чёлка колыхалась под потоком холодного воздуха, который чуть не снял с головы Феодоры платок, щёки тут же покраснели от раздражения, а на ресницах уже таяли снежинки, но девушке удалось справиться с этой непосильной задачей, громко хлопнув форточкой. И в этот самый момент скрипнула входная дверь. Достоевская чуть не выругалась прямо под иконой, думая, что это очередные проделки природы, но какое же она испытала удивление, увидев чей-то силуэт, освещённый тусклым фонарём снаружи. Казалось, этому человеку было абсолютно плевать на стихийное бедствие за его спиной. Он не заботился о том, чтобы закрыть дверь, и вместе с неизвестным гостем в часовню начали залетать все уличные сугробы. Феодора пару раз моргнула, привыкая к яркому уличному свету, и приняла серьёзное выражение лица. Её голос эхом раздался по деревянному зданию. — Извините, но службы окончены. Приходите завтра, время работы с восьми утра до половины седьмого вечера. Стоит незнакомцу усмехнуться (а по звуку оказалось, что это незнакомка), Достоевская осознаёт, что этот некто пришёл далеко не ради служб. Девушка проходит чуть вперёд и всё же закрывает массивные двери, прерывая поток шумного ветра. Её всё ещё не получается разглядеть точно, но становится заметно, что одета она не так, как должны одеваться скромные посетительницы подобных святых мест. — Простите, о великая божья сестра, — Голос сочится язвительностью, а стук каблуков по полу становится всё ближе, — Я пришла не ради вашего кружка интересов. Просто, знаете, такая жуть на улице, страшно ходить! А по близости ничего, источающего свет, кроме этой избушки нет. Позволите заблудшей душе передохнуть в вашей обители? Когда фигура приближается достаточно, Феодора подносит к её лицу подсвечник. Девушка чуть выше неё самой (либо это кажется из-за высоких каблуков), одета в тёплую, но уже намокшую от снега чёрную шубу, под которой не виднелось штанов. Видимо, эта рискованная дама в феврале ходит в мини. Сапожки до колена на широком каблуке вряд ли защищают от холода так, как защитили бы утеплённые брюки. Растрёпанные ветром шоколадные пряди, собранные в неровный пучок, все прилипли к большому лбу и обрамляют ровный овал лица. Пухлые губы, аккуратный нос, худые щёки с выразительными скулами и глубокие карие глаза с заметным азиатским разрезом покрыты неброским слоем макияжа. Девушка, конечно, до жути привлекательная, но не имеет ни капли совести. — Вы знали, что это за здание? — С ноткой недоверия в голосе спрашивает Феодора, чуть отодвигая канделябр, чтобы не спалить волосы незнакомки. — Крест на крыше даже в такую погоду заметно, — Девушка совсем не нервничает. В её глазах даже под светом трёх свечей нет бликов, словно они кукольные, — Да, знала. — И вы знаете, как должны выглядить женщины, чья нога ступает в часовни? — Конечно знаю! Я ведь не невежа какая-нибудь. Просто, говорю же, я бездумно вбежала в первое попавшееся здание, чтобы не отморозиться полностью. Если вдруг я посещу это место ещё раз, то приду в подобающем виде, о добросердечная слуга Бога! Достоевская долго смотрела на эту интересную персону, освещая её лицо тёплым пламенем свечи. Никакой уверенности в словах девушки Феодора не услышала, но даже мысль, что кто-то подобный может вновь явиться в её священную обитель, неприятными мурашками пробежала по спине. — Уж постарайтесь. И впредь приходите вовремя, график работы я вам сказала, — Достоевская почти провокационно потушила огонь прямо перед улыбающимся лицом дамы и уверенно отошла от неё, продолжая тушить оставшиеся свечи, — Но вам всё равно придётся уйти сейчас. Мой рабочий день окончен, и я хочу поскорее вернуться домой, а оставлять часовню на вас желания не имею. Слышится разочарованный стон, эхом раздавшийся по старому зданию. Девушка, судя по глухому стуку каблука, ещё и обидчиво топнула ногой, прибавляя градус недовольства. — Но, милая леди, вы сами-то хотите выходить на улицу? Давайте мы вдвоём переждём эту ужасную метель здесь, в тёплом и комфортном месте, а потом разойдёмся по своим делам! Можем даже не разговаривать, если я вам так неприятна. Феодора тушит последнюю свечу. Последним намёком на освещение остаётся окно, но лунные лучи просто не попадают сюда, скрытые за озверевшей метелью. Тихо. Достоевская слышит лишь своё дыхание. Дышит ли незваная гостья, она не может понять. Но девушка явно всё ещё здесь, ведь стук обуви вновь приближается с некомфортной скоростью. — Ну же, госпожа, не откажите! Я обязательно чем-нибудь отплачу вам, — Элегантно, но с уверенной хваткой, на острое плечо Феодоры ложится ладонь, но её тут же скидывают. — Мне ничего не нужно. Меня учили помогать слабым и нуждающимся безвозмездно, — Достоевская вздыхает и, кажется, поворачивается к собеседнице. В темноте этого не было заметно, но ощущение дыхания, которое смешивается с дыханием другой девушки, ощутимо, — Оставайтесь, сестра. Но не задерживайтесь дольше необходимого. Божья милость не вечна, если пользоваться ей в угоду эгоистичным желаниям. Девушка довольно улыбается, что заметно даже в темноте, и плюхается прямо на пол, вызывая непонимание, которое ей, впрочем, не высказывают. Пол холодный и скрипит под её весом, но, кажется, рискованную персону это никак не смущает. Она вытягивает длинные ноги и потягивается, тихо постанывая. — Дазай, — Внезапно говорит незнакомка (хотя, видимо, уже знакомка). Феодора не дура, догадалась, что это имя, поэтому прерывать очевидными вопросами не стала, — Дазай Осаму. Не спрашивайте, почему я в этой снежной дыре, а не в красивой Японии у подножья Фудзиямы, это долгая и нудная история. Конечно, Достоевская спрашивать не собиралась. Ей, если быть предельно честной, на эту дамочку, взявшуюся из эпицентра снежной бури, плевать. Она надеется больше её никогда не увидеть. Не самые доброжелательные мысли Феодоры снова прерывает этот звонкий голос без намёка на акцент. — А вы? Как ваше имя? Не называть же мне вас «уборщица в часовне», ха-ха! Достоевская понимает: сказать Дазай своё имя сродне смертного приговора, подписанного собственной кровью. Она на подсознательном уровне чувствует, что Осаму является именно тем человеком, которому нельзя доверить даже первую букву своего отчества. Откуда это чувство взялось, Феодора не осознаёт, но и задумываться не хочет. Если ей так подсказывает шестое чувство — так тому и быть. — Я не сочту нужным представляться. Буду для вас той, кем вы меня сделаете. Великая божья сестра, добросердечная слуга бога, милая леди, госпожа, хоть уборщица в часовне или другие ваши оригинальные прозвища: я буду для вас всем и никем одновременно. Звонкий, почти детский смех раздаётся в полупустом здании. Кажется, Дазай эти слова очень позабавили. Она встаёт с недавно подметённого пола и ни с того ни с сего подлетает к Достоевской почти вплотную. Горячее, по сравнению с воздухом, дыхание щекочет чуть выше мочки. — Тогда вы будете моей загадочной обольстительницей. До скорых встреч, — Осаму оставляет сухой поцелуй на холодной щеке Феодоры, не вкладывая в него что-то большее, чем невинная шалость, но у Достоевской перехватывает сердце. Стук каблуков и открытая дверь остаются чем-то мелкий и бессмысленным на фоне жужжащих в голове мыслей. Поцелуй был не дольше миллисекунды, но Феодоре кажется, что он сломал ей всю жизнь. Теперь, ей так кричит собственное сердце, она навеки её загадочная обольстительница, и у неё нет шансов выбраться.

***

Прошло порядка недели. На душе у Достоевский так же тяготно, как и в тот злополучный вечер, если не ещё хуже. В голове фрагментами выскакивают то голос этой проклятой Дазай Осаму, то стук её каблуков, то яркий парфюм, который Феодора так и не разобрала до конца, то сухость её горячих, почти огненных губ. Достоевская не глупая женщина, в ту же ночь она поняла одну единственную вещь — она хочет Дазай Осаму. Как-то по-детски наивно, ведь прошла всего одна встреча, где ничего, кроме пары предложений и дразнящего поцелуя в щёку, не было. Но всё-таки это желание, искреннее и сильное, может стать самым роковым её решением, поэтому она осознала, что, если Дазай всё же навестит её ещё раз, она прямо скажет о своём желании и о том, что получать его не собирается. Солнце близилось к зениту. Было идеальное время для постояльцев, но вновь никаких гостей не заходило в маленькую часовню, пусть там и исправно работали служители. Феодора же расчищала дорожку от снега, видимо, думая, что это завлечёт больше людей. Но завлекло это лишь одну девушку. Те же сапожки, та же шуба, но теперь расстёгнутая, открывающая вид на стройные ноги, прикрытые капроновыми колготками и кожаной юбкой, еле скрывающей бёдра. Под шубой была лишь тонкая на вид водолазка, которая подчёркивает не совсем здоровую худобу тела. Пышные волосы теперь распущены и прядями падают на шею, ключицы и лоб. Макияжа в этот раз словно ещё больше, будто эта наглая леди решила поиздеваться над общепринятыми правилами дресс-кода православных девушек. Достоевская чувствует, как у неё перехватывает дыхание, а сердце болезненно стучится об острые рёбра. Чувство новое, неизведанное, но она не позволит себя в него провалиться. — Вы обещали в следующий раз прийти подобающе, — Феодора не старается показать тотальную ярость, в этом просто нет смысла. Она понимает, что рада видеть Осаму, пусть и недовольна её внешним видом. — Простите, моя прелестная загадка, все мои культурные вещи были сожжены в мои скромные пятнадцать, — Дазай посмеивается и медленно, практически как элегантная хищница, подходит к Достоевской, — Вы не обижаетесь? Я не буду заходить в эту священную обитель, раз нашла вас на улице. — Значит, вы пришли не ради молитв? — Вопрос, очевидно, риторический и скорее шутки ради. Конечно, зачем Осаму молитвы? Дазай улыбается, её розовые губы растягиваются в ровную линию. Отработанная годами улыбка, которую она использует в подобных этому случаях. В глазах по-прежнему нет блеска хоть каких-либо эмоций. Может, это к лучшему, Феодора не хочет увидеть то, о чём действительно думает эта девушка. — У вас нет никакой совести, мисс Дазай, — В конце-концов говорит Достоевская, не выдерживая молчаливого зрительного контакта, — Ваша душа совсем не дёрнулась от мысли, что вы собираетесь нарушить мою простую просьбу? Я ведь оказала такое великодушие вам, а вы... — А с чего вы взяли, что у меня есть душа, очаровательная? — Осаму подходит на полшага ближе. Достаточно близко, чтобы Феодора вновь почувствовала удушающий аромат приторных духов, — Может я бездушная демоница, которая готова испить вашу душеньку? Дазай устрашающе корчит рожицу, не скрывая своего веселья. А Достоевской невесело. Она, ведомая тяжёлым ароматом парфюма, подходит практически вплотную и смотрит прямо в пустые глаза «демоницы». Действительно, словно души нет. — Тогда вы точно суккуб, — Стараясь звучать уверенно, Феодора на одном издыхании проговаривает то ли обвинение, то ли комплимент, — Вы что-то со мной делаете, Дазай Осаму. Играете моими чувствами. Но я не проиграю, точно не проиграю... Достоевская чувствует, как её берут за руку. Мимолётное прикосновение расплывается по венам, словно смертельный яд, и оседает на нёбе горьким послевкусием. Феодора дёргает рукой, но хватка оказывается сильной, а подточенные ногти впивается в нежную кожу. Она не успевает начать жаловаться, ведь её прерывает шёпот, заполняющий весь воздух. — Вы такая смешная, моя леди. Не говорите мне имени, остаётесь для меня нераскрытой тайной, подначиваете страстное желание расколоть вас, но обвиняете в воздействии меня. Я-то думала, что ничего провокационного не делала. Или я перестала это замечать? — Вы перестали замечать. Кажется, прямо сейчас вы меня явно провоцируете, — Достоевская замечает, как хватка становится слабее, и тут же самостоятельно хватает почти отпустившую её ладонь. — Даже не стараюсь, милая, — Дазай поднимает бледную руку Феодоры и подносит к своим губам. Смазанный поцелуй красной помадой останется на этой фарфоровой коже надолго, если его не стереть в ближайшее время, — Не скучайте. Я вернусь, и тогда точно расколю вас, моя загадочная обольстительница. И она вновь исчезает. Нет, не испаряется, как настоящая дьяволица, а просто тихо уходит, пользуясь ошеломлением Достоевской. Сама же Достоевская приходит в себя только тогда, когда любой намёк на высокую фигуру пропадает за горизонтом. Она позволила себя одурманить. Вновь. И даже не успела ничего сказать, чтобы хоть как-то отстоять свои права. Вот чёрт. С ярким следом помады на руке Феодора заходит в часовню. Объясняться перед коллегами она не станет, а смывать часть Осаму не посмеет.

***

Сегодня странно много народу. Чтецы уже вовсю распевают молитвы, а Достоевской остаётся стоять в углу, наблюдая за процессом. Дверь открылась. Никто не обратил внимания на нового человека, который мог бы спокойно влиться в процесс пения. Но вместо этого гость уверенно подошёл к Феодоре, постукивая знакомыми каблуками. — А вы всё наглее, Дазай, — Феодоре пришлось чуть подвинуться, скрывая своей хрупкой спиной леди в неподобающем для часовни виде, — Заявились прямо во время молитвы и всё ещё игнорируете необходимость правильно одеваться. Что дальше? Поцелуете меня на глазах у всех этих людей? Осаму смеётся, но не позволяет своему смеху быть достаточно громким, чтобы их услышали. Она берёт Достоевскую за руку и слабо улыбается. Сегодня на ней практически нет макияжа, лишь по-прежнему пустые глаза аккуратно подведены стрелками. — С удовольствием, но взамен я бы хотела всё же узнать ваше имя, таинственная вы моя, — Дазай льнётся, действительно намереваясь оставить очередной поцелуй в этот раз на бледных губах, но встречается лишь с холодной ладонью, — М? Феодора улыбается, искренне умилённая почти детским удивлением Осаму. Её рука медленно перемещается с губ на щёку Дазай, а после на её волосы, осторожно заправляя прядь волос за аккуратное ухо. — Не время, Дазай. Ни для поцелуя, ни для моего имени. — О, серьёзно? Вы меня мучаете! Сколько раз мне ещё придётся тревожить вас своим прелестным личиком, чтобы вы наконец посмели открыть мне завесу вашего тайного имени? — Осаму притворно дуется, но довольно жмётся к нежному прикосновению, прикрывая глаза, — Хотя я не против появляться у вас чаще... Достоевская вздыхает и качает головой на этот нелепый флирт. Хотя, чего греха таить, со словами Дазай обращается так хорошо, что от любой её фразы у Феодоры сжимается сердце. — Давайте выйдем. Нас могут заметить, — Достоевская берёт Осаму за бинтованную руку (странная деталь, про которую, впрочем, спрашивать никто не посчитал нужным) и тянет её на выход. Спокойная и тихая погода без каких-либо намёков на снежные бури стала редкостью этой зимы, но, кажется, в середине февраля она всё же начала потихоньку успокаиваться. Феодора присаживается на маленькую скамью, поставленную вблизи к часовне, и приглашает Дазай сесть рядом. Их плечи соприкасаются, а Осаму своими бездушными глазами смотрит на Достоевскую, словно сканер. — У меня не было времени сказать вам об этом в прошлую нашу встречу, но вы прекрасна. Я поняла это ещё тогда, в тёмной часовне без освещения. Вашу красоту не затмить ни отсутствием света, ни самой яркой лампой. Вы действительно меня обольстили, — Дазай кладёт голову на плечо Феодоры и боязливо утыкается носом в её шею, — Надеюсь, я узнаю ваше имя перед своей гибелью. Достоевская замечает, как горят её щёки. Эта Дазай Осаму такая наглая, бессовестная, слишком уверенная в себе, что становится страшно, на что она способна, чтобы раздобыть всё-таки информацию о Феодоре. Но больше внимания прицепила последняя фраза этой безобразной девушки. «Перед погибелью»? — Ох, Дазай, что ж вы в философию ударились? Не переживайте, я не буду пытать вас тайнами до самой вашей смерти. Может, на следующей нашей встрече вы узнаете то, о чём так отчаянно мечтаете. Не умрете же вы так рано? Дазай молчит, и это смущает Достоевскую. Внезапно она замечает странный блеск в бездонных карих глазах, которому там точно не место. Не успела Феодора хоть что-то спросить, как Осаму уже отпустила её и встала, не позволив себе смотреть на Достоевскую. — Буду ждать нашей следующей встречи, милейшая, и надеяться, что мне наконец позволят узнать ваше таинственное имя. Феодора в очередной раз наблюдает, как девушка медленно отдаляется. Этот пугающий блеск в глазах не даёт ей покоя. В душе поселилось тревожно чувство, что их следующая встреча повлечёт непоправимые последствия. Но, боже, как же Достоевская ждёт этой встречи.

***

Теперь Феодора практически всё время проводит не в часовни, а снаружи. Всматривается вдаль, ожидая увидеть высокую фигуру, вальяжно приближающуюся по заснеженной дорожке. Пускать Дазай внутрь было бы слишком рискованно, поэтому приходится надеяться, что эти часовые прогулки вокруг территории часовни принесут свои плоды. Так и случилось, стоило постоять на улице недельку. Она явилась. Но это оказалась совсем не та Дазай Осаму, которую ожидала Достоевская. Отсутствие макияжа, вместо дорогой шубы обычная куртка, штаны, потрёпанные кроссовки, обрезанные в короткую «мужскую» причёску волосы и, что самое страшное, живые глаза. Глаза, в которых что-то было. Что-то сожалеющее. — Дазай? Что с вами? Всё хорошо? — Поток бесконечных вопросов прерывается. Феодору заключают в слабые, неуверенные, но до боли нежные объятия. — Да-да, милочка, теперь всё хорошо, — Спустя несколько секунд, показавшихся им обеим вечностью, Осаму аккуратно отстраняется, и на её губах Достоевская замечает искреннюю грустную улыбку, — Я просто устала, ничего страшного. И за волосы не переживайте. Я решила, что, раз уж скоро весна, я могу преобразиться, верно? Мне идёт? Дазай радостно крутится вокруг себя, показывая новую причёску со всех ракурсов. Феодора не любительница коротких стрижек на женщинах, но Осаму, она... Прелестна. С этими торчащими по бокам прядями, с лезущей в глаза чёлкой, с криво подстриженным затылком. Она прелестна. — Очень идёт. Дазай смущённо смеётся и тянет Достоевскую на уже знакомую скамейку. Они садятся слишком близко, всё ещё держат руки, сжимая их всё сильнее, и долго смотрят друг другу в глаза. — Знаете, вы правда такая загадка, — Осаму медленно поглаживает тыльную сторону ладони Феодоры, — Бог с вашим именем, но я даже не видела вас без платка и с распущенными волосами. Неужто вам комфортно с этой вечной косой и толстой тканью на голове? Я очень хочу увидеть вас без всего этого. — Поймите меня правильно, Дазай, я должна так выглядеть, пока нахожусь на территории святых мест. Возможно, если мы встретимся в другом месте... Достоевскую прерывает палец, оказавшийся на её губах. Дазай качает головой, не позволяя продолжить эту тему, будто уверенная в том, что их встречи больше не случатся. Они молчат ещё какое-то время. Феодора не может оторвать от Осаму взгляд, а Осаму словно нарочно избегает зрительного контакта. С тихим вздохом она всё же поворачивается к Достоевской, и выражение её лица заставляет Феодору съёжиться. — Вы мне нравитесь, — Внезапно говорит Дазай. Её голос, тихий и непривычно дрожащий, звучит уверенно, — И я знаю, что тоже нравлюсь вам. А ещё я знаю, что вы думаете, что я вас погублю. И в этом вы правы. Я плохой человек, признаюсь. Я бы не хотела рушить кому-нибудь жизнь, особенно кому-нибудь такому чудесному. Но я очень хочу хотя бы в первый и последний раз услышать ваше имя. Потом я не буду доставлять вам проблем, обещаю. Я знаю, что это наша последняя встреча, и если вы всё-таки... Осаму чувствует на своих губах другие губы. Такие же сухие и потресканные, как у неё самой. Сердце отдаётся болезненными ударами в горле, трясущиеся пальцы осторожно сжимают холодные ладони сильнее, дрожащие веки закрываются и, наконец, её собственные губы отдаются в поцелуй. Феодора отстраняется, с лёгкой улыбкой чмокает Дазай ещё и в нос, обнимает, утыкаясь в шею. Она вот-вот прошептала своё имя, как вдруг их покой нарушает чей-то мужской голос. — Сёстры мои, что у вас происходит? Достоевская, словно под ударом тока, отпрыгивает от Осаму. Чёрт, сегодня же должен был прийти священник... Но, кажется, Дазай этим нисколько не взволнована. — Здравствуйте, господин! Извините за нашу маленькую шалость, я уже ухожу. Прощайте, — Осаму кланяется, но, очевидно, прощается именно с Феодорой, а не с каким-то неизвестным мужчиной. Она уходит. Уходит в последний раз, Достоевская это чувствует. Хочется догнать и назвать своё имя, но она знает, что не имеет на это права. Больно, чертовски больно.

***

Те же семь вечера, та же пустая часовня, даже та же непроглядная метель за окном, бушевавшая несмотря на шестое марта на календаре. Феодора тушит свечи, как делала это сотни раз до этого, но её разум далёк от реальности. Окно вновь открывается, Достоевская чувствует тошнотворный привкус дежавю во рту. Закрывая дряхлую раму, она не осознаёт, реальность ли это, или её мозг решил воспроизвести события того вечера, чтобы измучить до конца. Вторая теория подтверждается, когда входная дверь открывается с характерным скрипом. Феодора поворачивается, не обращая внимания на то, как часто дышит. Увы, все её надежды разбиваются, как только фигура приближается. Какой-то уставший мужчина, молча достающий странный конверт из кармана. Он вручает непонятную бумажку и поспешно удаляется, не сказав ни слова. На конверте нет никаких намёков на отправителя, но Достоевская знает, чьё письмо найдёт внутри. Звук рвущейся бумаги режет уши, ловкие пальцы достают сложенную записку. Что ж, Дазай, здравствуй ещё раз. «Приветствую, моя загадочная обольстительница. Прошу меня простить за смазанное прощание в нашу последнюю встречу, но, увы, я не смогла найти в себе смелость разбираться с новым лицом в наших странных отношениях. Как я уже говорила, больше мы не встретимся. Я, конечно, расстроена, что не услышала ваше имя и не увидела ваши, должно быть, прелестные волосы, но вы можете дать мне эту возможность. Окраинное кладбище, левый верхний угол, рядом со старой берёзой. Не уверена, что в момент получения вами этой записки, я всё ещё могу чувствовать, но всё равно надеюсь, что вы придёте.

Люблю, как не любит ни один бездушный суккуб, ваша небессмертная демоница Дазай Осаму.»

Дрожащие руки роняют помятую бумажку, но разум кричит оставаться в холодном сознании. Именно этот крик помогает Достоевской понять, что в конверте есть что-то ещё. Она запускает ладонь, и нежная кожа натыкается на острый шип. Феодора шипит и достаёт красную розу. Мёртвую розу. Ха-ха, видимо, этот милый цветочек должен быть на могиле Осаму, намёк понят. Метель стала ещё страшнее, но Достоевская уверенно пробирается по заснеженному кладбищу. Берёза. А под ней заметно свежая могила. Крест. Крест? Серьёзно? Дазай точно не христианка, значит, специально попросила кого-то похоронить её под крестом. Всё продумала, вот чёрт. Феодора не плачет, нет, но горячие слёзы леденеют от холодного ветра, стоит им пробежать по покрасневшим щекам. Она проводит дрожащей рукой по новому кресту, смотрит на фото, видя уже такие знакомые ей фальшивую улыбку и пустые глаза. 19.06.2002-01.03.2025 — Такая молодая, а голова уже дурью была забита, да? — Голос беспредельно дрожит, когда Достоевская падает перед крестом на колени, опуская мёртвую розу на маленький сугроб, — Тебя ведь даже не отпели. Я не смогу молиться за тебя. Но ты посмела поставить православный крест. Такая наглая, бессовестная дура. Феодора не выдерживает, взрывается в рыданиях, крепко держась за крест. Она не знает, сколько просидела в таком положении, но всё же находит в себе силы отстраниться и оставить отчаянный поцелуй на могильной фотографии. Одна рука тянется к платку, вторая — к резинке на косе. Они одновременно срывают и то, и другое, позволяя ветру подхватить длинные чёрные волосы. Достоевская, не переставая рыдать, завязывает платок на кресте и вновь целует фото. — Феодора, — Её голос совсем беззвучный на фоне рычащей бури, но ей и не нужно, чтобы её слышали, — Меня зовут Достоевская Феодора Михайловна. Но для тебя я теперь навеки лишь твоя загадочная обольстительница.

***

Никто не мог предположить, что демоны могут умереть. Как это вообще? У них нет души, а, значит, лишиться её они не могут. Но так вышло, что первого марта случилась первая смерть бессмертного. Первого марта случилась смерть суккуба.