Вопреки и против

Зестиал когда-то сказал мне, что любят не за что-то, а вопреки. Тогда я воспринял всё по своему, мол: вопреки всему миру, вопреки Раю, вопреки отцу. Вопреки ранам и боли, вопреки отчаянью и неизвестности. Вопреки нашим сущностям, которым не суждено было быть вместе с самого начала. Я любил Лили вопреки всему, что обрушилось на наши души. Она любила меня в ответ и постепенно мы стали чувствовать счастье. Мы построили дом, вырастили сад, правили нашими новыми владениями. Точнее, правила она, я находился подле и позволял ей всё, что пожелает жена. Вопреки предостерегающим словам братьев и отца, я отдал ей свою любовь до последней капли. А потом появилась Чарли и пришлось делиться. Моё маленькое солнышко, яблочко, как я любил назвать свою дочурку, памятуя о событиях Эдема и свободе, которую они нам дали. Лилит называла это свободой... Я помню каждый проведённый вместе день и каждое открытие, совершая которое Чарли улыбалась этой милой жизнерадостной улыбкой, от которой сердце наполнялось светом. Давно забытым тёплым сиянием, по которому я скучал в минуты слабости. В минуты, когда крылья за спиной напоминали о доме, а золотая кровь покидала моё тело, разводами оставаясь на коже. Редкое зрелище. — Здесь наш дом. Я улыбаюсь, потому что не хочу расстраивать. Не хочу вызывать грусть у любимого существа, а потому крылья прийдется спрятать. — Я знаю, дорогая. Я знаю, прости, просто... — Жалеешь, что выбрал меня? Я не жалел. Несмотря на тоску, охватывающую мою душу, когда мой взгляд цеплялся за небо. Несмотря на полчища мерзких грешников, которых ты почему-то назвала достойными Но мы отдалялись. Как если бы ты влюбилась в Ад и вышла замуж снова. Возможно так и было. Я понимал, что Лили стоит отдохнуть, как и понимал как сильно давит на неё бремя правления. Ну и пусть. Пусть эти ублюдки справляются со всем сами. Пусть они в кой-то веки начнут раскаиваться, поймут почему их скинули в это поганое место! Я не знаю почему стал делить всех на своих и чужих. Не знаю в какой момент внёс в договор изменение, по которому адорожденных нельзя трогать во время истребления. И почему не стал вписывать друзей. Наших друзей. Твоих?.. Бумага, напитанная благодатью скрипела в твоих руках и я знал, что это лишь вопрос времени когда ты обо всём узнаешь. Когда часы на башне начнут вызывать подозрение. Я ничего не скрывал. — Люцифер. Я не мог поднять взгляд. Ты и правда была влюблена в Ад. И ушла. Лишь потому что это место стало теперь чужим? Или я стал невыносимым бременем?.. Вопреки всему, я не остановил тебя. Не помню, как пришла дочь. Чарли давно перестала задавать детские вопросы, стала взрослой, умной девушкой. Понимающей и сообразительной. Возможно слишком сообразительной. — Где мама? — Чарли, дело в том.. — как подобрать слова и объяснить, как сказать что не все проблемы можно решить разговорами, даже если очень и очень этого хочешь?.. — Пап?.. Шарлотта, яблочко моё, она всё понимает. Зажимает рот руками, неверяще качает головой и почему-то убегает. Цокот её туфелек забирает у меня последние силы. Кольцо жжёт палец, но я не сниму его, даже если ты с радостью выбросишь его в реку лавы. Даже если сама попросишь. Я всё ещё твой муж, всё ещё тот Самаэль, котрого ты встретила в Эдеме сотни и тысячи лет назад. И всё ещё люблю тебя. Вопреки всему, что нас разделяет, я хочу чтобы у нас всё было хорошо. — Прошу, скажи, что мы сможем всё исправить. Тебя здесь нет и я обращаюсь к портрету. К семейному портрету, сделанному на совершеннолетие Чарли. Нашей Чарли. Это наша дочь, ты ведь помнишь об этом, правда? Возможно в этом пустом коридоре я впервые плачу, как ребёнок. Тебе это никогда не нравилось, грехи счтут это слабостью и посмеются в лицо, назовут ненадёжным. Слабый, несчастный король. Бесполезный король. Так они будут отзываться. И возможно лучше не давать им этой возможности. Ещё никогда одиночество не было таким холодным.

*      *      *

Моё сердце запустилось вновь. После холода и мук, после скорби и тоски, его растармошил звонок от дочери. Как же я был рад услышать этот родной голос. Даже если всё было устроено не для нас, а для жалких грешников, которые мало чем отличаются от той тли, что постоянно посягала на наш сад. Возможно он уже полностью съеден. Однако помимо радости я испытал и другое, не менее яркое чувство: гнев. Раздражение, можно даже сказать. Потому что никак иначе назвать нашу взаимную неприязнь не получалось. Существует ненависть с первого взгляда. Об этом я узнал благодаря одному парнокопытному, по совместительству, к сожалению, другу моей дорогой дочери. Стоит сказать Чарли, чтобы она лучше выбрала друзей, иначе весь Ад будет стоять в очереди на раздачу её доброты. Наивное дитя... И с каждым днём становилось лишь хуже. — Играете Шопена? Играть больше не хотелось. Смычком, в теории, можно задушить. Но я держусь, ради Чарли и лишь вдыхаю для спокойствия. В воздухе снова этот сладковатый запах гнили и цветов. — Удивлён, что ты знаешь кто такой Шопен: учитывая содержание твоих эфиров, я пологал, что твои знания ограничиваются джазом и кантри. — Что вы, Ваше величество! Не самом деле я тоже самое думал о вас. Ведь, судя по вашему костюму и занимательной биографии, вашим инструментом должны быть палки. Наглец даже не думал скромничать. Но как бы спасение Отеля и Чарли не объединило нас после победы над первым человеком и его ангельской армией, отношения наши оставались неизменными. Наверное тогда я был слишком занят, чтобы заметить изменения, которые произошли в моём сознании. Я не могу ни на что повлиять. Этот факт продолжает жечь изнутри и давить, давить к земле. После неудачного восстания того демона С синей башкой, это убеждение лишь укрепилось. Король, который не может приподать урок своему народу. Чарли называет грешников "наш народ". Милое дитя... Ты даже не знаешь, как ошибочны твои идеи. Им не нужно спасение, им нужна новая почва, а ты даёшь её им за милую душу. А что останется после? — Должен признать, местные красоты не вызывают эстетического удовольствия. Знакомое алое пятно в поле зрения появляется ожидаемо. Кого ещё Чарли могла прислать за мной, после моей пропажи с праздника в честь примирения Ада и Рая? — Я не настроен на разговор, Бэмби, передай Чарли, что я устал и ушёл, — неопределённый жест ладонью выглядит абсолютно глупо, — Спать? Не знаю. Придумай что-нибудь, ты же администратор. Аластор кладёт ладонь на перилла нарочито медленно. — Но вы не спите. — Не сплю. Разрушенный город смотрит с осуждением, пока мы молчим как два старых идиота: один занимает лидирующие позиции уже целых три дня. Где-то там сейчас грешники разбирают обломки. Я бы мог воссоздать здания с нуля из ничего, но зачем? Они здесь по праву. Пусть хоть руками в кой-то веки поработают на благо. Даже если это благо их собственное. — Хандрите. Я ввпрямляюсь настолько, насколько позволяет мой рост, но фигура демона, этого наглеющего грешника, словно специально создана тонкой и высокой, как чёртов фонарный столб. — С каких пор одинокое стояние на балконе Во время праздника считается хандрой? — С тех пор как такой феномен появился, — кажется он забавляется. — И обычно им страдают неудачники вроде вас. Зубы скрипят, я почти чувствую металлический вкус витающий в воздухе. Крылья не приносят боли, лишь жар пронзает голову, когда рога вылезают из черепа. А затем я сдуваюсь. Как воздушный шар. Или остывшая свеча. Какая, в сущности, разница что говорит обо мне он? Я больше не могу быть на равных, мои угрозы ничего не стоят, об этом известно всему Аду. А значит наши перепалки больше не будут преждними. Вздох срывается с губ и тело с тяжестью опускается на перилла под недоумевающий взгляд Аластора. В мгновение всё перестало иметь смысл. — А впрочем — валяй. — я даю отмашку за спину, будто над ухом жужжит мелкая мошка, — Обзывайся, плюй, поливай. Этим ведь ты обычно занимаешься. — Отступаете? Как низко с вашей стороны. Глаза закатил с сами собой, воздух вышел из груди сухим толчком. — Ну... Поздравляю, теперь при желании ты знаешь как меня пленить. Удачи с этим. Клянусь, что в тот момент у демона дёрнулся глаз. А может то мне показалось в бреду апатии. — Вы много о себе мните, Ваше величество. Мне не доставляет удовольствия словестная баталия с дохлым гусем. — Гусем?! На этот раз он перешёл черту! Но я был шокирован не сколько этим неслыханным сравнением, сколько тем, с каким будничным спокойствием Аластор позволил себе это произнести. Пока я усиленно подбирал слова, которые не выдадут моего возмущения, он продолжил, слегка щурясь: — Когда я впервые увидел вас, то посчитал вас угрозой и вполне естественной, учитывая ваш статус. Сложно это признавать, но я ошибся. Смешок сорвался с моих губ. — Что, разочарован в своём короле? — Вы не мой король и никогда не были. Аластор поправил бабочку и отвернулся к городу. Полы сюртука приподнял ветер на манер плаща. Ткань можно было выбрать и лучше, однако его лицо... Не выражало злорадства или игры, скорее глубокое принятие. — Я не могу ранить вас из-за договора с принцессой, вы не можете ранить меня из-за наказания небес. Как по мне, так мы оба не в лучшем положении. Так к чему эти сколки? Тогда я ещё не знал его мотивов, но его слова показались мне справелюдливыми. Я почистил горло и неуверенно потёр шею, которая казалась крайне неудобной для головы. — Так ты... Не собираешься называть меня коротышкой или что-то в этом роде? — Только если вы перестанете называть меня Бэмби. Я искренне не люблю этот мультфильм. Возможно разговор и вышел скомканным, но это то, что было нужно мне после пережитого. Знание, что здесь, внизу, кто-то готов принять эту часть моей сути... Давала определённую уверенность. В тот день, после праздника, Аластор так и не заговорил со мной. Я не пытался идти на встречу. Но внутри нечто тонкое и упругое шевельнулось. Кажется теперь я понял твои слова, дорогой друг.