В каждом месте и в моей памяти

Медленно идя к замку под рукой брата, Моника чувствовала, как напряжение в теле отпускает с каждой секундой. Казалось, что Хогвартс дышит ей в спину — тёплым светом окон, запахом камней и заклинаний, тихим обещанием покоя. Римус то и дело смотрел на неё, будто боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд. — Расскажи. — наконец заговорил он тихо. — Что они с тобой сделали? Моника сглотнула. Её губы пересохли, но она всё же начала говорить, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Меня держали в тёмной комнате. Волан-де-Морт приходил сам. Он хотел, чтобы я рассказала нечто. Спрашивал, не происходило ли со мной странностей в последнее время. Я не поняла, о чём он. Отказалась говорить. Римус напрягся, его пальцы невольно сильнее сжали её плечо. — Тогда он применил Круциатус, — продолжила Моника, избегая взгляда брата. — Несколько раз. Но я продолжала молчать, не сказала ничего. Ни слова. — Мони… — прошептал Римус, и в его голосе слышалась такая боль, будто пытали не её, а его самого. — Он за всё ответит. Клянусь. Моника посмотрела на него и, после короткой паузы, добавила: — Я не выбралась сама. Мне помог… — Кто? — нахмурился Римус. — Северус, — произнесла она тихо. — Он нашёл способ провести меня через охрану и отвёл к тропе. Вернулся назад, чтобы сохранить прикрытие. Римус выпрямился, в его глазах промелькнуло множество чувств: недоверие, удивление, гнев, осторожная благодарность. — Снегг?.. — пробормотал он. — Не знаю, что это значит, но если он действительно помог тебе, тогда возможно, он не до конца с ними. Но я всё равно не верю в его благородство просто так. Прежде чем Моника успела ответить, вдалеке послышались быстрые шаги и приглушённый голос: — МИЛЕДИ! Они оба повернулись, и из темноты замкового двора выбежал Сириус, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и отчаянием на лице. Он заметил её и мир будто застыл. — Миледи… — выдохнул он, подбегая к ней и резко обнимая, прижимая к себе так крепко, будто не поверит в её существование, пока не почувствует это на коже. Она обняла его в ответ, вжимаясь в его грудь, чувствуя, как быстро бьётся его сердце. Сириус захлебнулся, не зная, что сказать. Он чуть отстранился, вглядываясь в её лицо, как будто убеждался, что это не сон. Потом тихо сказал: — Теперь я тебя не отпущу. Ни на шаг. Римус стоял рядом, отводя взгляд, будто пытаясь дать им хоть каплю уединения, но в глазах его сияло облегчение. Сестра вернулась. И любовь, которая росла между ней и его лучшим другом, теперь была как никогда очевидной. В ночи над Хогвартсом сияли звёзды. И впервые за долгое время Моника чувствовала себя по-настоящему в безопасности. *** Моника очнулась от едва уловимого шороха — звук, как будто кто-то поправил простыню. Её веки были тяжёлыми, но она смогла их приоткрыть. Потолок был белым, своды — знакомыми. Воздух пах лекарствами, зельями и спокойствием. Больничное крыло. Она зашевелилась, и тут же услышала знакомый голос: — Миледи. Сириус. Он сидел рядом, наклонившись к ней, локти упирались в колени, лицо осунувшееся, но глаза — живые, полные облегчения и нежности. Он выпрямился, провёл пальцами по её руке. — Я уговорил Римуса сходить на уроки, — сказал он тихо. — Он не хотел уходить, конечно. Но ему и самому нужно хоть немного отвлечься. Моника глубоко вдохнула, и только тогда по-настоящему осознала, что она здесь. Жива. В Хогвартсе. Возле неё — Сириус. — Как долго я спала? — прошептала она. — Два дня. Мадам Помфри сказала, твоё тело восстанавливается, но ты истощена. — Он замолчал, сжав её пальцы крепче. — Ты знаешь, что мы чуть с ума не сошли? Моника отвела взгляд. В голове всплывали воспоминания и тело словно вновь почувствовало слабую тень боли. Но рядом с Сириусом это всё казалось далёким, затуманенным. Она посмотрела на него, и в глазах её зажглась слабая, но искренняя улыбка. Но в глубине души оставалась тревога. Сон… Она так и не рассказала о нём. Ни Сириусу, ни Римусу. А Волан-де-Морт спрашивал именно о нём. Почему? Что он знал? Сириус вдруг заговорил снова, нарушая её тяжелое молчание: — Я не знаю, что именно с тобой случилось. Но, пожалуйста, миледи если что-то ещё тревожит — скажи мне. Не держи в себе. Мне всё равно, что это. Просто я не вынесу, если с тобой снова что-то случится, и я об этом узнаю слишком поздно. Она посмотрела в его глаза. В них не было ни давления, ни осуждения. Только забота. И любовь, такую явную, что от неё больно сжималось сердце. — Обещаю, — прошептала она. — Только… дай мне немного времени. Он кивнул. Он понимал. А пока он был рядом. И этого было достаточно, чтобы дышать. День прошёл медленно, но в этой неторопливости было что-то целительное. Моника почти не вставала с постели — её тело всё ещё было слабым, но рядом с Сириусом это не пугало. Он с самого утра был с ней, даже не спрашивая разрешения остаться. Мадам Помфри пыталась выгнать его пару раз, но, заметив, как Моника держится за его руку и становится чуть спокойнее от одного его взгляда, сдалась и махнула рукой. Сириус заботился о ней по-своему: не сюсюкая, а просто присутствуя. Он успевал быть и тёплым, и внимательным, и немного смешным — особенно когда принёс ей тарелку супа и сделав слишком пафосный поклон сло словами «ужин подано.» Моника улыбнулась впервые за всё время — не натянуто, не через силу, а по-настоящему. Они вспоминали прошлое: первый курс, как она случайно подожгла учебник заклинаний, как он однажды испортил зелье Джеймса, и у того на голове выросли щупальца. Иногда Сириус отвлекался, будто уходя в свои мрачные мысли, и тогда Моника клала руку на его ладонь. Он сразу возвращался, взгляд снова становился мягче. После обеда она задремала, а он сидел рядом, не двигаясь, словно охраняя её покой. Он смотрел, как медленно поднимается и опускается её грудь, как лицо разглаживается во сне, и впервые за долгое время чувствовал, что не всё потеряно. Во второй половине дня он устроился рядом на кровати, осторожно не мешая ей, и просто лежал, глядя в потолок, рассказывая о каких-то мелочах. Моника слушала его голос, как музыку, позволяя себе не думать о кошмарах, не бояться, что за дверью кто-то стоит. Когда солнце начало садиться, медленно ползущие тени окрасили стены в янтарные тона. В больничном крыле стало тихо, слышно было только, как потрескивают свечи и как ровно дышит Сириус. Он уже не рассказывал ничего, просто лежал рядом и держал её за руку. Они не нуждались в словах. Только в том, чтобы быть рядом. Солнце почти село, и больничное крыло окрасилось в мягкое золотисто-розовое свечение. Моника уже почти дремала, положив голову на плечо Сириуса. Он тихонько гладил её по волосам, как будто боялся разбудить, но не мог остановиться. Всё было спокойно — до тех пор, пока в коридоре не раздались спешащие шаги. Дверь больничного крыла распахнулась, и внутрь почти одновременно ввалились Лили, Марлин, Мэри, Римус, Джеймс и Питер. Мадам Помфри взвизгнула и грозно взмахнула руками, но друзья, словно не слыша её, окружили кровать Моники. — Ты жива! Слава Мерлину! — первой бросилась Лили, подбегая ближе. В её глазах стояли слёзы, но улыбка сияла от уха до уха. Она резко обняла Монику, но осторожно, чувствуя её слабость. — Мы все так волновались… Марлин, стоявшая чуть сзади, выглядела чуть более сдержанной, но по глазам было видно — она беспокоилась не меньше. — Ты хоть представляешь сколько переполоха было? — буркнул Джеймс, но в его голосе не было и намёка на раздражение — лишь облегчение. — Мы с ребятами чуть не подняли половину Министерства на уши. Римус подошёл ближе всех, встал у изножья кровати и посмотрел на сестру с мягкой улыбкой. Он молча кивнул — и в этом кивке Моника прочитала всё: гордость, любовь, облегчение, доверие. — Спасибо вам, что пришли… — наконец сказала она, голос всё ещё был хрипловатым, но в нём звучала искренняя теплота. — Мы будем навещать каждый день, — пообещала Лили, садясь рядом. — И больше никуда не исчезай. Никаких похищений. Никаких зловещих лесов. Я, конечно, всё понимаю… драма, любовь, опасности… но достаточно. Смех прокатился по комнате, облегчённый, живой. Даже Сириус усмехнулся, хоть и не отпускал руки Моники. — Эй, я тоже волновался, между прочим! — возмутился Джеймс. — Где моя благодарность? — Джеймс, не начинай, — вздохнула Лили, качая головой, но в глазах её светилось тепло. — А ты, — добавила Марлин, глядя на Сириуса, — Какого черта вы пошли на свидание не вместе? — Марлин давай не об этом сейчас, знаю виноват. Но сомневаюсь что Моника хочет сейчас слушать споры. — усмехнулся он и поцеловал Мони в макушку. Комната наполнилась разговором, шутками, смехом. На короткое время больничное крыло перестало быть местом боли и страха — оно стало местом дружбы, тепла и возвращения. Моника смотрела на всех и чувствовала: она дома. И никто — ни Волан-де-Морт, ни кошмары, ни страх — не сможет этого отнять.