В каждом месте и в моей памяти

Остальные дни проходили будто в тумане. Моника жила на автомате: просыпалась раньше всех, чтобы не встречаться с Сириусом, приходила в Большой зал последней, садилась как можно дальше от него за столом. Она улыбалась на людях, смеялась на шутки друзей, отвечала на вопросы преподавателей — и всё это словно чужой голосом и лицом, не своим. Внутри неё царила пустота. Сириус же был резким, замкнутым. Он больше не балагурил за столом, не подшучивал над Джеймсом, не ввязывался в разговоры. Он отдалился. И, хотя он пытался сделать вид, что ему всё равно, каждый взгляд в её сторону выдавал в нём бурю — злость, непонимание, боль. На уроках они почти не пересекались. На ЗОТИ она теперь садилась с Марлин, на зельях пересадилась к Римусу. Сириус, кажется, специально садился как можно дальше. Но каждый раз, когда она нечаянно ловила его взгляд, сердце сжималось, а дыхание сбивалось. Однажды в гостиной она слышала, как Джеймс вполголоса уговаривал Сириуса поговорить с ней, но тот, стиснув зубы, сказал: — Она всё сказала. Тут нечего обсуждать. Моника почувствовала, как её грудь пронзило ледяной иглой. Она отвернулась к окну, сделав вид, что занята книгой. Лили и Мэри не пытались её расспрашивать, но постоянно смотрели с сочувствием. Иногда Лили ложилась с ней рядом на кровать и просто молчала, держа за руку. Они знали, что она лжёт. Но уважали её молчание. Однажды вечером она подошла к зеркалу в своей спальне и внимательно посмотрела на своё отражение. В глазах — усталость. На губах — след от привычной фальшивой улыбки. Она всё ещё была Моникой Люпин, но будто без части себя. Без него. Прошла неделя. Затем ещё одна. И в какой-то момент она поняла: она может обмануть всех. Но не себя. Вечер в Большом зале шёл своим чередом. Огромные тыквы уже начали украшать стены, в воздухе парили летучие мыши — зачарованные и абсолютно безвредные. Свечи мерцали особенно тускло, будто намекая на скорое наступление Хэллоуина. Моника сидела рядом с Лили и Марлин, ковыряя картофель в тарелке, когда вдруг раздался голос директора: — Дорогие ученики! — Дамблдор поднялся со своего места. Его глаза сверкнули весело, как у ребёнка перед шалостью. — У меня есть весьма необычное и, надеюсь, приятное объявление. Уже завтра, в честь приближающегося Хэллоуина, в Большом зале состоится бал. Но не обычный! В зале сразу поднялся ропот и вздохи удивления. — Тематика бала: «Ужас, мрак и фантазия». Проще говоря — бал в страшных костюмах. Проявите фантазию. Пугайте, удивляйте, восхищайте. Призы за лучшие образы гарантированы! Ученики оживились. За столом Гриффиндора сразу начались бурные обсуждения. Кто-то уже начал спорить, кто кем пойдёт, кто с кем — и кто победит в костюмированном конкурсе. Моника вздохнула. Казалось бы, обычное развлечение — но в её груди снова зазвенело что-то болезненное. — Ты пойдёшь? — тихо спросила Лили, наклоняясь ближе. — Не знаю, — слабо ответила Моника, не отрывая взгляда от тыквенного супа. — А ты обязана, — твёрдо сказала Марлин. — Мы выберем тебе костюм, и ты станешь самой жутко-прекрасной ведьмой вечера. — Ну спасибо, — Моника попыталась улыбнуться. С другого конца стола Сириус поднял взгляд. Их глаза на миг встретились. И хоть он сразу отвернулся, Моника уловила в его взгляде что-то… неотпущенное. Может, этот бал всё же изменит что-то? Или окончательно всё разрушит. *** В комнате, наполненной мягким светом от ламп и уютным шелестом страниц, девушки скинули мантии, забрались на кровати и завели оживлённую беседу. Вечер казался особенно тёплым — не из-за температуры, а из-за ощущения близости и обычной девичьей суеты, в которой можно было хоть ненадолго забыться. — Я думаю быть вампиршей, — сказала Марлин, лёжа на животе и листая старый выпуск «Ведьминого модного путеводителя». — Чёрное платье, алый воротник, тени, кровь у губ… Мрак и шик. — Тебе пойдёт, — усмехнулась Мэри. — Особенно если добавить пару жертв на шлейф платья. — А ты, Мэри? — спросила Лили, устроившись у зеркала и начав снимать с себя дневную прическу. — Призрак монахини, — ответила та с невозмутимым лицом. — Белое лицо, пустой взгляд, черные круги под глазами. Полный страх. Как после зельеварения с Джеймсом. Девушки захохотали. — А я ещё не решила, — задумчиво проговорила Лили. — Может, ведьма-колдунья с глазами, которые светятся в темноте. Или… мертвая принцесса? — Джеймс в обморок упадёт, — хмыкнула Мэри. — Хотя, он и так на тебя смотрит, будто уже умер. Моника молчала. Она сидела у окна, прислонив подбородок к коленям, наблюдая, как за стеклом кружат жёлтые листья. Лили заметила её тишину и мягко спросила: — А ты, Моника? Есть идеи? — Не знаю, — честно ответила та, поворачиваясь к ним. — Я как-то не думала об этом… Может, быть Баньши? — О, ну это было бы сильно, — кивнула Марлин. — Такой образ, с учётом твоей красоты, вызовет у всех озноб. Даже у него. Моника промолчала. Имя «Сириус» никто не произносил — но оно будто висело в комнате. — Только обещай, что пойдёшь, — добавила Лили мягко. — Даже если просто в плаще с капюшоном. Ты не можешь прятаться в спальне, когда внизу будет бал года. Моника вздохнула, но на лице мелькнула тень улыбки. — Хорошо. Обещаю. Только без рюшей и блёсток. — Ты будешь самая мрачная королева бала, — хмыкнула Мэри. — Я лично проконтролирую. Девочки засмеялись, и комната на миг наполнилась лёгкостью. А за окнами осень продолжала своё волшебство — шепча, что даже в темноте бывает свет. Поздно ночью, когда Марлин уже посапывала на соседней кровати, а Лили с Мэри шептались сквозь полудрёму, Моника лежала без сна, уставившись в потолок. Лунный свет скользил по шторам, будто пытаясь коснуться её мыслей. Она вспоминала, как всё начиналось. Первый бал, поцелуй с Сириусом у ёлки, его горячие ладони, когда он впервые взял её за руку. Его улыбка, дерзкая и беззаботная. Кольцо. «Он, наверное, уже забыл… А может, делает вид… А я? Снова думаю только о нём…» — с этими мыслями Моника незаметно провалилась в сон. Утро выдалось бодрым — хоть и суббота, в комнате было оживлённо, как в день переезда. Солнце заливало спальню золотым светом, и девушки уже вовсю хлопотали. — Лили, ты же говорила, у тебя было то бордовое платье с кружевом — где оно?! — прокричала Мэри, роющая в шкафу с энтузиазмом. — Там, за мантией для похода в Хогсмид! — отозвалась Лили, заплетая себе косу. — Я нашла! — победно крикнула Марлин, вытащив длинную чёрную накидку с капюшоном и прикладывая к себе. — Вампирша будет шикарна. Моника села на кровати, потянулась и устало улыбнулась. Несмотря на внутреннюю сумятицу, ей вдруг стало… чуть легче. Энергия подруг заряжала. — Подвинься, — Лили уселась рядом. — Сейчас устроим ревизию и тебе тоже что-нибудь подберём. — Вот, например, это, — сказала Мэри, доставая из сундука старое кружевное платье тёмно-синего цвета с бархатной отделкой. — В нём ты можешь быть… баньши, зловещей предвестницей. — Или роковой колдуньей, — подмигнула Марлин. — Добавим тебе тёмный макияж, распущенные волосы и пару перьев в прическу. Смотри — будет шедевр. Моника усмехнулась, бережно приняла ткань в руки. Материя была прохладной, почти живой. Она встала, поднесла платье к себе и глянула в зеркало. — А что, — сказала она тихо, — быть мрачной королевой мне как-то даже идёт. Девушки хором зааплодировали, и комната наполнилась смехом. В этот момент, среди пуха, платьев и разложенной косметики, Моника почувствовала себя частью чего-то настоящего. И впервые за долгое время — чуть менее одинокой. *** Большой зал в этот вечер был неузнаваем. Потолок, отражая тёмное небо, переливался звёздами сквозь пелену искусственного тумана. Чёрные свечи парили под потолком, освещая зал таинственным фиолетовым светом. Повсюду — образы летучих мышей, мрак и мистика. Учеников было не узнать: кто в костюме вампира, кто в маске призрака, а кто — в пышных балахонах ведьм и магов. Моника вошла вместе с девочками. Лили, как только заметила Джеймса, сразу засияла и практически побежала к нему — он ждал у колонны, наряженный в костюм охотника на монстров с символическим луком за плечами. Марлин, вся в серебристых блёстках и с венком из вороньих перьев, заметила высокого когтевранца и, не оборачиваясь, скрылась в толпе. Мэри, наряженная в пышное розовое платье с паутиной, громко воскликнула: «О, Пандора!» — и пошла к подруге. А Моника осталась одна. Она на миг замерла, чувствуя себя чужой в этом вихре веселья. В её тёмном платье с рваными краями, с серебряными символами древней магии на подоле и распущенными волосами она напоминала кого-то из старинных легенд — тень, что наблюдает за балом, но не участвует в нём. Она подняла взгляд и замерла. Вдоль зала, под аркой с гирляндой из призрачных светлячков, Сириус. Его невозможно было не узнать — высокий, в костюме тёмного рыцаря, он смеялся и танцевал с Валери Кэрроу. Та, вся в изумрудно-чёрном, с гладкими белыми волосами и алой помадой, смотрелась рядом с ним как с картинки из чистокровного журнала. Они явно были увлечены беседой, смеялись, и Валери что-то шептала ему на ухо, кладя руку на его грудь. Моника сглотнула. Сердце предательски сжалось. Она хотела отвести взгляд, но он будто прилип. Казалось, весь зал исчез — остались только они. — Глупая, — тихо прошептала она самой себе. — Эй, — рядом с ней вдруг оказалась Дорказ Медоуз. — Он это делает тебе назло, не ведись. Моника обернулась — Дорказ стояла в тёмно-золотом наряде, строгом, но элегантном. Её тёмные глаза были спокойны, как всегда. — Это… не важно, — выдавила Моника, быстро моргая. — Конечно, — усмехнулась Дорказ. — А потому ты уже минуту как смотришь на них так, будто хочешь превратить Валери в жабу. Моника рассмеялась, но в голосе звенела боль. — Он свободен. Мы расстались. Это нормально. — Ты не обязана лгать мне, — мягко сказала Дорказ. — И тем более — себе. Но знаешь… он тебе не пара, если ведёт себя как ребёнок. Моника вздохнула и снова посмотрела на танцующих. Сердце будто снова отозвалось — Сириус на секунду посмотрел в её сторону. Их взгляды встретились. Но вместо улыбки — у него было почти равнодушие. Или он старался это изобразить? — Пойдём, — вдруг сказала Дорказ и протянула ей руку. — Ты пришла сюда не страдать. Пора напомнить этому идиоту, что ты — не та, кого так просто забыть. Моника кивнула. И, вдохнув поглубже, пошла вперёд, позволяя себе быть той, кем она действительно была — сильной, красивой, несломленной.