Нищенская мафия

Апрель понемногу захватывал Минск, расползался по нему, как большая зелёная опухоль. Ещё немного и зацветут гематомы сирени, особенно много её у детской клиники – у той, на углу которой лежит седьмая точка. Я тут стою где-то с начала осени, может с сентября, и поначалу думал, что кусты эти не более, чем обычный кустарник, какой наверное можно увидеть тут в каждом жилом дворе. Но я знать не могу. Я видел пока ещё только два двора, и то, один из них – тот, в котором стоит трёхэтажная панелька, в которой захудалая квартирка Мариам, в которой живу я и другие мои братья и сёстры по несчастью. Руки занемели ещё около часа назад, но я стоял. А что мне оставалось делать? Рёбра - как сейчас помню - ныли тогда он каждого движения, пускай я и не слишком часто двигался – так, переминался с ноги на ногу раз в десять-двадцать минут. И каждая секунда была занята мыслями о том, какой я дурак, раз позволил себе наивно полагать, что у меня всё ещё есть шансы на спасение. Ох, эта женщина, с её этим «орудием».. как бы его так красочно описать-то. Это была умеренной длины и толщины палка, как черенок от швабры, на одном конце старательно замотанная скотчем. Ею Мариам наказывала нас за провинности, непослушание или малую выручку. Кого-то больше и старательнее, чем других, кого-то вообще никогда. Я получал палкой редко, но метко, всегда меня хлестали по рёбрам, ставшим особенно заметными спустя два года отвратного питания, позвоночнику и коленям. По лицу и рукам она не била, потому как они всегда были на виду. Вчера я провинился особенно сильно, за что и получил в награду методичное избиение до лопнувшей в некоторых местах кожи. Ах да, что же я такого сделал? Дело в том, что Мариам, как только человек попадал к ней в лапы, разумеется прятала паспорт и все документы, подтверждающие его личность, которые были у него с собой. Я не стал счастливым исключением. Находилась она в квартире не круглосуточно, но с вечера до утра была там и всё контролировала, вплоть до того, кто и во сколько отошёл ко сну. Мы все спали, в общем-то, по-пиратски: на матрасах, прислонённых друг к другу, занимающих практически всю площадь пола в спальной комнате. Матрасы эти были тонкие и жёсткие, и сон на них не сильно отличался от сна на полу. А если учесть, что на ухо мне похрапывали и посвистывали ещё пятнадцать человек, а я старательно пытался не касаться ни одного из них, то не мудрено, что мне не спалось. Выходить из спальной комнаты после отбоя было запрещено, как и в принципе вставать с матраса, но в одну из таких бессонных ночей я всё же сделал это. Подумал, что имею право пойти в туалет. Прокрался в коридор, переступая через бессознательные тела, побрел в сторону санузла и замер, не веря в то, что вижу. Обувной шкаф, стоявший слева от входной двери, был приоткрыт, а в нём, в лучах слабого лунного света серебрилась ламинированная обложка водительских прав. Я, как умалишённый, бросился к нему, стараясь не создать шума, всё внутри меня затрепетало при одной только мысли: «Паспорта!» Но всё не могло быть так легко. В темноте я на полном ходу вписался в вешалку-треногу, снёс её и упал сам. Всё это, само собой, сопровождалось чудовищным грохотом. А тут и Мариам проснулась, вылетела из своей комнаты, как беснующаяся над крышей собора горгулья, схватилась за свою палку, и… И вот я здесь. Стою, держу плакат. Что на нём написано? Не помню, вроде как что-то про то, что я беженец из Украины и мне нужны деньги на жильё, или что я глухонемой инвалид. Этих плакатов у нас в квартире десятки, с самыми разными жалостливыми надписями и чёрно-белыми фотографиями якобы погибших близких. Главное, что у моих ног лежит коробка из-под обуви, уже наполовину заполненная купюрами и монетами. Помню, как в январе у главного входа в клинику стояла активистка, собиравшая деньги на борьбу с детской онкологией. Она приходила на час позже, чем я, и уходила на три часа раньше. И каждый раз, когда она подходила ко входу и ставила мольберт с табличкой, я по-товарищески ей улыбался, мол «Привет, коллега». Она, конечно, этого не понимала, и глядела на меня, заросшего, в лохмотьях, отвращённо, или не глядела вовсе, белозубо улыбаясь проходящим мимо людям. Мне тоже было отвратительно от себя. Я же всегда делал всё для того, чтобы никогда в жизни не испытывать такую нужду, чтобы попрошайничать на улице, смеялся с мемов про «у Курского вокзала», а тут.. блин, выть хотелось от того, каким же я беспомощным себя чувствовал. Когда я понял, что встречаю уже второй Новый год в рабстве – иной раз смотрел на проезжающие мимо машины с надеждой, что мне хватит смелости броситься на проезжую часть. Да ни разу ещё не шагнул – водителей жалко. Я же и так уже столько людей обманул, у стольких последнее отобрал. Не хватало, чтобы ещё из-за меня кто-то сел за убийство по неосторожности, а потом может и в ад попал. Я верующим никогда не был, но мало ли водитель будет приверженцем одного из течений христианства. Когда видел очередную набожную бабульку с клюкой и авоськой продуктов, инициативно ковыляющую в мою сторону, то кричал, скулил внутри: «Не подходи… не подходи, даже не думай!». И каждый раз они подходили, будто на зло, с минуту читали надпись на пёстром плакате, рылись в кармане, щёлкали милым старомодным кошелёчком и отдавали мне часть своей и без того смехотворно маленькой пенсии. И пока они трясущимися руками, вздыхая и охая, опираясь на клюку, так жалостливо отсчитывали по монетке, у меня сердце пропускало много ударов, а когда кидали горсть мелочи в коробку у моих ног – туда же как будто и сердце моё падало, тяжёлое, как кулёк с красивыми оранжевыми десятками. Я не хороший человек. Мне никого из тех, кто бросал деньги в коробку, не было жалко. Мне казалось, что они сами дураки, раз повелось на очевидный развод. Но этих бедных бабулек мне было жалко, всех до одной. Ноги отчаянно нуждались в разминке, но всё, чем я мог довольствоваться – щёлкать попеременно то одной, то другой лодыжкой. Но и от этого я скоро отказался, потому как со стороны могло показаться, что я пританцовываю. А Мариам требовала от нас настолько несчастный и измученный вид, насколько это вообще возможно изобразить. Но мне повезло. Мне и изображать ничего не надо: моральные терзания оставляют неизгладимый отпечаток на лице, залегают глубокими печальными тенями в глазах и самопроизвольно опускают уголки губ, кажется, навсегда. Терзать себя, как уже стало понятно, мне было, за что. На углу здания остановился чёрный Бентли, сверкающий чистотой, новизной и дороговизной. Я мог увидеть своё жалкое во многих отношениях отражение не только в стёклах или зеркалах, но и в корпусе машины, что натолкнуло на логичную мысль: «Только что из салона.» Тонированное стекло опустилось на половину, и я увидел на водительском сидении мужчину предположительно моего возраста, может быть совсем немного старше. С правильными чертами лица, коротко стриженными чёрными волосами. Голубые глаза уставились прямо на меня, забегали по моему лицу и остановились на переносице. Мужчина заговорил умеренно высоким голосом, точно обращаясь ко мне: – Андрей, верно? Нам было запрещено говорить с прохожими, но я чувствовал, что мне стоит ответить незнакомцу на дорогой иномарке. В конце концов, кто и как об этом узнает, я ведь прав? – Верно. Ответил я односложно одновременно на вопрос мужчины и на свой внутренний вопрос. – В анкете ты выглядел менее.. поношенным. Пожалуй, нам стоит заехать в барбершоп. А ещё к стилисту, такой у тебя типаж необычный… но мне, в общем, нравится. О чём он вообще? Ладно, теперь это выглядит странно и немного пугающе. Он разговаривал как будто не со мной, а с самим собой. Он что-то поразмышлял себе под нос, а потом видимо вернулся в реальность, глянул на меня ещё раз мутно, поднял стекло и, выписав изящный полукруг по влажному после дождя асфальту, его Бентли умчался вниз по улице. А я остался на тротуаре, оторопело хлопая глазами, бесконечно прокручивая минувший диа-монолог с этим странным мужчиной в голове. Так блин. Это точно не была моя галлюцинация? Вроде как, от длительного голодания могут возникать визуальные и аудиальным галюцинации. Да не, я вроде сегодня завтракал… В квартиру я возвращался на измене. В голове всё ещё шумел мелодичный голос незнакомца с запахом бензина и прошедшего весеннего дождя. А ещё ощущение его взгляда то и дело всплывало в сознании, заставляя мурашки бежать по саднящей от синяков и гематом спине. – Явился. Прозвучал резкий голос Мариам и в нос ударил запах сырости, затхлости и пятнадцати немытых неделями тел. Ебучий притон. Я живу в ебучем притоне уже почти три года, только без нариков. Мариам, низкая и болезненно тучная, привалилась к дверному косяку плечом, не позволяя мне зайти в квартиру. В руках у неё был пакет с моей одеждой, а неприятное одутловатое лицо украшала полная ядовитого сарказма улыбка. В голове автоматически пронеслось: «Будут бить». Но вместо хлёсткого удара в грудь я получил грубо впихнутый мне в руки пакет, пахнущий прогорклой сырой вонью, как грибковое пятно на обоях. Её улыбка стала только шире, когда я растерянно заморгал и отшатнулся. – Радуйся, Андрейка. Тебя выкупили. – Как… выкупили..? Злорадная гримаса сменилась раздражением. – Ну так и выкупили, за семьсот тысяч рублей. Но не обольщайся, не белорусских. Ты столько и близко не стоишь. – Кто? Единственный вопрос, который был у меня. И то, я уже знал на него ответ. Косвенно, но понимал, догадывался, к чему был тот мужчина на Бентли, и что это были за рассуждения о стилисте. Я не самый умный человек, но и не совсем наглухо тупой. Как говорила моя мать, у меня аналитический склад ума, так что «два плюс два» я был в состоянии сложить. – Мой давний знакомый, Иван Андреевич. Дядька серьёзный, владеет сетью музыкальных магазинов по всей западной и части восточной Европы, своё производство держит. Будешь у него, Андрейка, как у Христа за пазухой.. я даже завидую. И как тебя, бомжа небритого, да за семьсот-то кусков-то..? Мне, в прочем, нет до этого никакого дела. Я не дышал. Пока она говорила, я забыл, как дышать и моргать, и с трудом сглотнул слюну по окончанию её надменной речи. Похоже, этот Иван Андреевич держит крупную сеть таких же подставных нищих, как и я, и решил прибрать меня к рукам. Но ради чего? За семьсот-то тысяч, блин, рублей? Пускай и не белорусских, а моих родных. А может, он меня и не для работы выкупил? Но я же вообще не похож на типичную жертву сексуального рабства. Не самый красивый, высокий, бородатый и усатый мужик. Ну да, неплохо похудевший из-за регулярных вынужденных голодовок, но всё же! Развивать эту мысль и дальше было страшно. И я искренне надеялся на то, что я просто зачем-то понадобился другой сети нищенской мафии. Может быть, у меня просто лицо какое-то особенно жалостливое? Или я правда магическим образом притягиваю к себе скрюченных бабулек, вызывая у них желание отдать мне последнюю пенсию? Хоть бы, хоть бы… – Он подъедет за тобой через полчаса, может быть через час. Все твои документы я уже его помощнице передала. Мои глаза тронула неторопливо улыбка, выпитанная насыро в насмешке. Насмешке над этой глубоко несчастной и жестокой женщиной с великим самомнением, над ситуацией, над самим собой. Губами улыбнуться я не осмелился: пускай я уже и не принадлежал Мариам, но всё ещё боялся её, и она всё ещё могла напоследок «всыпать» мне на посошок. – Если этот Иван такой.. «серьёзный».. чего же он за мной не пошлёт водителя? Или помощника? И правда, с чего бы меня удостоили такой честью. Или мой новый хозяин на самом деле не такой уж и важный? От слова «хозяин» у меня появились рвотные позывы, и я подумал сперва, будто на меня снова напала мигрень. Даже не от самого слова, а от того, как легко я его сказал. Любые потуги в самоуважение я оставил ещё полгода тому назад, но это всё равно казалось в новинку, казалось таким отвратительным. Будто я и не человек вовсе, и никогда им не был. Никогда не жил, не любил. А меня просто собрали на высокотехнологичной фабрике, положили в не самую красивую коробку и поставили на полку. И меня, безусловно, можно купить, цена вопроса – чуть меньше миллиона. Какая мерзость. – Не знаю. Ну захотелось ему, я не возражаю. Всё равно мне, веришь-нет. Её улыбающееся выражение малость смеркло, будто неприятная мысль вдруг зашевелилась в мозгу. Я, верно, брежу, но неужели ей стало меня жаль? Это что-то фантастичное, чему обязательно подтверждение, ведь Мариам никогда не было никого жаль. – Ладно, иди ты уже, Андрейка. Удачи. И перед моим носом захлопнулась дверь. Я как будто и ходить разучился, ведь поначалу и не подумал сдвинуться с места, хотя, казалось бы, впервые за последние пару лет я остался предоставленный сам себе. Никто не контролировал каждый мой шаг, мою шею не сдавливала ничья жилистая рука с возрастными пятнами и шершавой тыльной стороной ладони. Потом, неловко и по-детски, я размял ноги и танцующей поступью пустился вниз по лестнице. Пролёт за пролётом, я перепрыгивал через ступеньки, съезжал по перилами, спешил и частыми дробными шажочками, и большими прыгающими шажищами. Это было невыносимое облегчение с лёгким налётом приятного волнения, как будто меня, девятиклассника, отпустили после пятого урока домой. И сразу как будто я очутился в театральном мьюзикле, хочется петь и кружить в танце каждую прохожую девушку в жёлтом платье. Затормозил пятками перед самой подъездной дверью, массивной, чёрной. И толкнул её, наконец-то снова выйдя на улицу как свободный человек. Я буду свободен – хотя бы в ближайшие полчаса.