Снег в крови

Пустая зимняя улица. Снег хрустел под ногами, как стекло, щёки щипало морозом, руки давно замёрзли. Габриэль уткнулся носом в воротник куртки — ни шапки, ни шарфа, ни перчаток. Он злился на всех: Элю, Лёху, Ричарда, Калеба — на весь мир. Хотел исчезнуть. Шаг за шагом… И вдруг — упал. Колено саднило. — Да чёрт! — выругался он, пытаясь подняться. Снова упал. — Да блядь! Умрите все! — заорал в пустоту. Снег повалил сильнее, ветер бил в лицо, снежинки липли к очкам. Он снова упал. — Да блядь?! — Габриэль поднялся с очередной руганью, еле добравшись до общаги. Захлопнул за собой дверь, стряхнул снег. — Я жив, — сказал он почти спокойно. — О, Габриэль, как раз вовремя! Сходи в супермаркет — молоко, яйца… — Эля стояла у плиты. Он посмотрел на неё с таким выражением, будто хотел убить. Молча развернулся, хлопнул дверью так, что по стене пошла трещина. — Блядь… супермаркет… заебали все… Снова падал по пути, весь в синяках, но дошёл, купил, что просили. Теперь он шёл осторожно, чтобы только не разбить яйца. Вернувшись, он бросил пакеты на стол: — Эля, если ты ещё раз отправишь меня куда-то в такую погоду — я за себя не ручаюсь. — Спасибо, Габриэль, — улыбнулась она и взяла молоко. — Ваша душенька довольна? — пробормотал он, рухнув на кровать прямо в одежде. — Будешь моим подопытным кроликом, иди сюда, — позвала Эля. — О как, — удивился он, подходя. Она протянула ему ложку с чем-то странным. — Женщина, что это? — с подозрением понюхал он. — Крем-суп сырный. Пробуй, — засмеялась Эля. — Ладно… — Габриэль осторожно попробовал. — М… нормально. Вкус приятный, но пресновато. — Спасибо, — улыбнулась она и повернулась обратно к плите. Габриэль завалился на кровать, тяжело вздохнул, уставившись в потолок. Тепло комнаты приятно обволакивало после ледяной улицы, но злость внутри никак не отпускала. Эля поставила перед ним кружку горячего шоколада. — На, грейся, герой, — мягко сказала она. Он поднял голову, посмотрел на неё исподлобья, взял кружку двумя руками. Губы сами собой дрогнули в сторону улыбки. — Спасибо, — пробурчал он, делая глоток. Напиток был обжигающе сладким, но именно этим и хорош. Эля вернулась к плите, что-то тихо напевая себе под нос. А Габриэль смотрел на неё и вдруг понял, как сильно устал ругаться на весь мир. Хотелось просто сидеть здесь, где тепло и пахнет сырным супом, а за окнами беснуется снег. — Эль, — вдруг позвал он. — М? — она обернулась. — Ты… не отправишь меня больше никуда, да? — спросил он почти по-детски. Она засмеялась. — Нет. Обещаю. Теперь ты заслужил отдых. Он кивнул, снова сделал глоток и, не сдержавшись, свернулся калачиком прямо на кровати. Усталость накрыла мгновенно, словно одеяло. Где-то рядом продолжал потрескивать плитой варящийся суп, Эля напевала какую-то ерунду — и в этом было что-то ужасно правильное. Габриэль впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Лёха был на работе — устроился официантом в ресторан, пошёл по его стопам. Габриэль валялся на кровати, уже переодевшись, пустой и без сил. Он выпил всё, что было под рукой, и теперь просто плыл в тишине, в этом глухом комфорте уставшего тела. Примерно в десять вечера Лёха вернулся. Эля возилась на кухне, тащила на стол тарелки с супом, а этот придурок что-то комментировал. Габриэль только и делал, что пытался выжить под ватным гнётом усталости. Он кое-как поднялся, поправил растрепанные белые волосы и глянул на всех… но ничего внутри не шевельнулось. Ни злости, ни радости. Пустота. Он закрыл глаза — и отключился. Когда он открыл глаза, в комнате царил липкий, безжизненный мрак. Эля куда-то исчезла, Лёха, скрючившись на диване, храпел сипло и рвано, будто задыхался. Габриэль с трудом поднялся, всё внутри будто гудело, ломило каждый сустав. Он накинул куртку на голое тело, кое-как натянул ботинки на онемевшие ноги и, не оборачиваясь, вышел в ночь. Холод врезался в него, как нож. Ветер в лицо был настолько острым, что казалось, кожа треснет. Снег хлестал со всех сторон, сбивая с ног. Тёмные дома по бокам выглядели безмолвными могилами, укутанными серой пеленой метели. Он не понимал, куда идёт. Ноги сами тащили его вперёд по ледяной пустоте. Ни одного живого звука. Лишь вой ветра, скрежещущий, будто чьи-то невидимые когти царапали каменные стены. Пути. Габриэль очутился там, не осознавая как. Рельсы блестели под снегом, как холодные змеи. Он стоял прямо на них, один посреди огромной бездушной зимы. Холод пронзал его насквозь. Он перестал ощущать пальцы, ноги, лицо. Всё тело стало чужим, тяжёлым и неживым. Очки покрылись толстым слоем инея, а снег с шипением таял на губах, оставляя после себя кровь. Металлический вкус растёкся по горлу, будто он проглотил кусок железа. — Сон… — прохрипел он, едва разжимая замёрзшие губы. — Это же… сон… Он не чувствовал рук. Не чувствовал себя. Лишь ветер и пустота были рядом. Луна, огромная, давящая, повисла в небесах, словно чужой глаз, равнодушно наблюдая за ним сверху. Он стоял, покачиваясь на мёртвых рельсах, и снег сыпался с неба, заполняя пустоту вокруг. Каждая снежинка, будто маленькая игла, вонзалась в кожу, оставляя за собой жгучую боль. В голове шумело, сердце било глухо и вяло. Его клонило в сторону, но он стоял. Упертый в своей замерзшей ярости. Щас я проснусь – подумал он глухо, чувствуя, как внутри всё окончательно остывает. И всё равно остался там. Один. Против всего мира. Ветер выл, словно стая призраков, и резал кожу ледяными когтями. Снег сбивался в вихри, как дым из костров. В этом мёртвом городе не осталось ни одного живого звука. И тогда… сквозь этот глухой, вязкий мрак прорвался далёкий тяжёлый гул. Земля под ногами задрожала — сначала еле заметно, потом сильнее. Габриэль поднял голову. Тусклый свет, две полосы в темноте. Слишком яркие. Слишком быстрые. Он не пошевелился. Свет слепил глаза, пробивая насквозь мороз и иней на очках. Он видел, как тени дрожат в этом свете. Словно сам воздух пытался сбежать прочь. Но он стоял. Только кровь снова наполнила рот. Тёплая. Противная. Реальная. И в ту последнюю секунду он прошептал: – Доброе утро Рёв. Удар. Его тело подбросило вверх, как тряпичную куклу. Что-то хрустнуло отвратительно громко — будто ломались ветки под тяжестью зимы. Кровь брызнула широким росчерком по снегу, окрасив его в грязно-алый цвет. Очки, разлетевшись на куски, застыли вмерзая в лёд. Остался только багровый след на холодных рельсах. И небо, чёрное, глухое, безразличное, равнодушно смотрело вниз. Только ветер выл над рельсами, унося обрывки дыхания в никуда. Рассвет в этом городе пришёл тихо. Серый, глухой. Как будто небо само выгорело от холода. Тусклый свет медленно стёк на улицы, растекаясь по пустым тротуарам. Снег больше не искрился. Он был грязным, застывшим в ледяные комья. На рельсах, среди перемолотого сугроба, чернела широкая полоса крови. Смешанная со снегом, она уже застыла, покрылась трещинами, как старая рана. Снег в крови — словно эта сцена никогда не должна была быть здесь. Там, где несколько часов назад стоял человек, сейчас не было ничего. Только один ботинок валялся в стороне, безвольно уткнувшись в шпалу. Очки, разбитые, половина стекла выщерблена, вмерзли в лёд. И вправду теперь снег хрустит как стекло. Тишина была звенящей. Холод выжигал лёгкие каждому, кто осмелился бы выйти сюда. Но никто не выходил. В этом утре не было надежды. Только смерть. И только снег медленно засыпал кровавые пятна, будто хотел стереть сам факт того, что здесь когда-то был кто-то живой. Небо безучастно смотрело вниз. И город молчал.