A Cure for Addiction

      Расположившись на полу в комнате Джонхана, они вели себя очень тихо — темнота скрывала отраженное на их лицах беспокойство. Ночь обладала забавной способностью смягчать даже самые сложные и неприятные вещи в мире; она делала все проще; она разрушала границы, которые Джонхан слишком боялся переступать при ясном свете дня.       Он мог, например, провести рукой по щеке Сынчоля, пока тот спал, погрузившись в глубокое забвение от беспамятства и боли. Кровь засохла и сгустками слиплась в его волосах, как часто с ней и бывает — Джонхан знал, что это произойдет, он знал все о том, что значило быть человеком — но печаль, которую это в нем всколыхнуло, оказалась столько же неожиданна, сколь и глубока. Ему не нравилось видеть Сынчоля таким. Не нравилось видеть его сломленным.       У Сынчоля расцвел синяк. Кровоподтек. Джонхан не медик, но он был более чем уверен — Сынчоль едва ли нормально откроет глаз, рано или поздно полностью придя в себя. Утром ему понадобится приложить холодный компресс, если он сможет это выдержать.       — Не похоже на тебя — приводить кого-то в свою комнату, — Джошуа шутил лишь наполовину. Он не любил, когда что-либо нарушало статус-кво его мирного социопатического существования. Джонхан знал его достаточно хорошо, чтобы понимать эту особую слабость — и все остальные — даже если сам Джошуа считал себя более продвинутой, безупречной моделью человека.       В реальности он был ничуть не совершенней, чем предполагал его диагноз. Никто не был.       — Я хочу поступить правильно, Джош. Вопреки распространенному мнению, у меня на самом деле есть сердце.       Джошуа насмешливо фыркнул: — Я в курсе. Вот это мне в тебе и не нравится.       Джонхан уставился на Сынчоля. Он никогда раньше по-настоящему его не видел — никогда не интересовался настолько, чтобы взглянуть — и теперь Джонхан тихонько наслаждался, изучая его костную структуру. У Сынчоля был орлиный нос, длинные ресницы и пухлые губы. Местами мягкий, местами угловатый; маскулинный, но в то же время поразительно напоминающий ребенка. Джонхан не верил в невинность, но если бы стал — по его мнению, она, вероятно, очень походила бы на спящего напротив него парня.       Он просматривал мозг Сынчоля. Лично его сканировал. В тот день внутри аппарата МРТ Сынчоль боялся, уязвимый и встревоженный. Джонхан читал его словно открытую книгу. Сынчоль весь, как на ладони, предстал перед ним, хитросплетения нейронов подсвечены на карте черно-белыми всполохами красок. И все равно — каким-то образом он понял его совсем не правильно.       А Джонхан не привык совершать ошибки.       — Если собираешься сидеть здесь и жаловаться, лучше просто ложись спать. — В голосе Джонхана не было злобы. Джошуа не требовал эмоциональной реакции, да он бы ее и не оценил.       — Хорошо. Но я хочу завтра поболтать и внести кое-какие заметки. Чхве Сынчоль пробудил интересную сторону твоей личности.       Джошуа мягко ступал в темноте. Его походка — медленная и уверенная, будто у кошки, бесшумно передвигающейся в тени. А затем он исчез. Наконец обретя свободу, оставшийся без присмотра Джонхан придвинулся ближе к краю кровати. Он наклонил голову влево, чтобы она оказалась на одном уровне с лицом спящего Сынчоля, так что они стали своего рода зеркальным отражением друг друга. Джонхан мысленно сравнивал их обоих, размывая границы тела и кожи до тех пор, пока практически не смог почувствовать жгучую боль рассеченной губы, тяжесть заплывшего глаза.       Он размышлял о том, какого было находиться на ринге, под настойчивым светом прожекторов. Каждый раз, когда Сынчоль получал удар, ноцицепторы в его теле посылали пылающие сигналы боли в центральную часть нервной системы и дальше, через комки нервов, в мозг. Джонхан окончательно и бесповоротно это понимал. С опозданием прибыв на место и увидев Сынчоля, загнанного в угол ринга, Джонхан ощутил, что израненное тело парня перерабатывало — так зачем он продолжал? Лимбическая система должна была заставить его заплакать, испугаться, встревожиться настолько, чтобы он остановился. Остался лежать.       Но Сынчоль встал вновь. Джонхан не решил, пойдет ли на бой; он ждал до последней минуты, прежде чем накинуть сиреневую рубашку и запрыгнуть в такси. Было бы легче пересобрать себя и восстановить привычное чувство дистанциирования, защищавшее его от худших из людей — людей, наподобие Чхве Сынчоля. Но при виде того, как тело парня рухнуло на пол с оглушительным тошнотворным стуком, вся неуверенность Джонхана улетучилась.       Он смотрел за тем, как его подняли и пронесли через море зевак. Все, о чем Джонхан мог думать — это осторожный, крепкий захват больших рук Сынчоля, убирающих волосы с его лица. В конце концов той ночью они были такими удивительно нежными.       Сейчас, уложив голову на соседнюю с Сынчолем подушку, он взял его руку в свою. Он не подразумевал этот жест интимным или нарушающим границы — просто проявление искреннего любопытства. Но теплые ладони Сынчоля несли в себе смысл, который Джонхан совершенно не хотел признавать.       Он начинал чувствовать себя непреодолимо и всепоглощающе розово. Окутывающая Джонхана фиолетовая рубашка была неправильной, неподходящей для выражения всей саднящей полноты его настроения. Завтра, если состояние Сынчоля позволит ему передвигаться, нужно будет сменить постельное белье, чтобы выразить эту «розовость». Он нырнет в румяно-нежные и пастельные оттенки своего гардероба и погрузится в их теплую искренность.       У Джонхана душа всегда была нараспашку, даже если никто другой не мог расшифровать скрытые значения цветов так, как он.       За прошедшие годы Джонхан понял — другие люди тоже жили по законам цвета, пусть и неосознанно. Джошуа, к примеру, предпочитал черный. Синестезия Джонхана не осуждала его как темный и зловещий — что так часто делало общество; для него он значил хладнокровие, рациональность и твердую решимость. Все это было присуще и самому Джошуа. И, знал он об этом или нет, Сынчоль имел склонность к синему и белому — идеальное сочетание, чтобы сбить Джонхана с толку. Белый — эгоистичный и неумолимый. Синий — чудесное умиротворение: тон детства Джонхана. Возможно, поэтому они никогда и не могли до конца друг друга понять; Джонхан позволил омрачениям своего ума взять над ним верх. Он все еще, после стольких лет, оставался очень слабым.       Было уже поздно. Так или иначе сон сморил бы его, и Джонхан никак не собирался погружаться в бессознательное у подножия постели больного Сынчоля. Он чувствовал потребность защитить себя от парня — желание спрятать мягкие, личные стороны себя, чтобы они в беспорядочном порыве жалких эмоций не выплеснулись наружу.       Джонхан на цыпочках прокрался к двери и, не оглядываясь, закрыл ее за собой.       В ту ночь он спал на диване. Джонхан свернулся калачиком под теплым одеялом и постарался, несмотря ни на что, подавить переполняющее его ощущение розового.                     -                     — Доброе утро. Я наблюдал за тобой, пока ты спал.       Сынчоль попытался выругаться, но в горле у него так пересохло — все, что он смог из себя выдавить — это хриплый изумленный возглас. Джошуа Хон, чьи темные волосы были тщательно уложены, словно он встал еще несколько часов назад, склонялся над ним с самодовольной улыбкой на лице.       Первым ощущением Сынчоля стала боль — а затем воспоминание о прошлой ночи ударило по нему, будто пинок в самые яйца. Но времени на жалость к себе не осталось, прежде чем он с дискомфортом осознал, что значила странная постель, в которой он оказался. Это была комната Джонхана, и Сынчоль бы находился вне себя от радости, учитывая, что парень действительно пришел на бой и побеспокоился настолько, чтобы забрать его к себе домой — но угрожающее присутствие Джошуа все омрачало. Зажав блокнот и карандаш под мышкой, он сверху вниз смотрел на Сынчоля с ухмылкой, охарактеризовать которую можно было лишь как «злодейская».       — Ты пускал слюни на подушку Джонхана. Ему это не понравится. О, и ты знал, что говоришь во сне? — В глазах Джошуа блеснуло садистское удовольствие — больше хулиган-младшеклассник, чем ужасающий социопат; — Хочешь, я расскажу, о чем ты говорил?       Сынчоль только посмотрел на Джошуа, ошеломленный и встревоженный, как вдруг еще один голос — спокойный и уверенный — раздался из другого конца комнаты: — Пожалуйста, не мучай моего пациента, Джош. Я думаю, он и без того уже достаточно натерпелся.       С некоторым трудом Сынчолю удалось сесть. Он вытащил подушку из-под себя и вместо этого поместил ее к стене, чтобы откинуться назад и поддерживать свою ноющую голову. Минхао послал ему доброжелательную улыбку, доставая из рюкзака медицинские принадлежности. С ним был еще один парень: Сынчоль смутно его узнавал.       — Рад снова видеть тебя, Сынчоль — а еще больше сейчас, когда тебя не избивают до полусмерти, — произнес Минхао.       Сынчоля подташнивало, когда он заговорил: — Мне показалось, это ты сделал тот надрез у меня под глазом, но я не был уверен. Я будто находился во сне.       — Я поступил так, как и любой хороший врач на моем месте — вмешался. Организаторы не посчитали стоящим потратить время и деньги для найма квалифицированного медицинского персонала, и кому-то пришлось помогать с сотрясениями мозга и ушибами. Поверь, моя ночь оставалась напряженной даже после окончания твоего боя.       Стройные пальцы Минхао ловко раскладывали предметы из сумки. Коренастый мальчик пониже ростом стоял рядом с ним, скрестив руки на груди. Он выглядел как личный телохранитель Минхао, хотя его присутствие и не представляло физической угрозы. Он ни на секунду не переставал улыбаться Сынчолю в такой агрессивно дружелюбной манере, что зрительный контакт стал затруднительным. Если это была его попытка проявить хорошие манеры у постели больного — над ней определенно еще требовалось поработать.       Когда парни подошли к лежащему Сынчолю, Минхао обратил свое внимание на Джошуа: — Теперь ты можешь уйти, если хочешь.       — Думаю, я останусь, если ты не против, — ответил Джошуа. В некий неопределенный момент во время беседы он достал свой блокнот. Минхао приподнял бровь — жест, указывающий, что он еще ой как против, но никто не стал возражать. Сынчоль едва ли мог их винить. Даже он знал, что спорить с Джошуа — пустая трата времени.       — Ты помнишь Чана, — сказал Минхао, опустившись на колени рядом с кроватью и направляя тонкий луч фонарика в здоровый глаз Сынчоля, — Он играл с нами в Уно на вечеринке Сунёна. — Сынчоль попытался повернуть голову и кивнуть Чану в знаке признания, но Минхао оказался для него слишком быстр — он протянул руку и заставил Сынчоля продолжить смотреть в свою сторону.       Сынчоль почувствовал мягкое прикосновение обтянутых резиновыми перчатками пальцев Минхао, когда тот осторожно надавил на его опухший глаз. От ощущения он зашипел, и Минхао принял виноватый вид: — Проводить надрез было несколько рисково, но кровопускание в зоне отека — самый эффективный способ его остановить. Хотя, наверное, не стоило мне этого делать. Последнее, в чем ты тогда нуждался, это шанс вернуться на тот ринг.       — Нет, ты поступил правильно. Спасибо тебе, Минхао. Правда. — Порез на губе дал о себе знать, стоило растянуть рот в ухмылке, но Сынчоль все равно улыбнулся. Он старался игнорировать Джошуа, торопливо вносящего заметки в свою красную книгу судного дня. Вероятно, от боли он начал бредить, но Сынчоль задумался — не была ли это какая-нибудь тетрадь смерти, в которой Джошуа снова и снова маниакально строчил «Чхве Сынчоль». Мысль заставила его содрогнуться.       — Как бы я ни желал остаться и перевязать этого чувака, нам нужно быть в больнице через пятнадцать минут, — произнес Чан — его голос, на удивление, приятный на слух. — И Джонхан сказал мне, что приготовит в дорогу термос горячего шоколада.       — Ну, не хочу вставать между тобой и горячим шоколадом, — сказал Минхао — каждое слово сквозило нежностью. Он переключил свое внимание на Джошуа: — Вон там на столе спирт и антисептические салфетки. Ему необходимо будет приложить лед к синяку под глазом — и это я еще даже не осмотрел его грудь и ребра. Позаботься о нем хорошенько, ладно? — И на такой ноте Минхао вышел из спальни и спустился по лестнице.       Сынчоль почувствовал себя оглушенным и потерянным. Проснувшись целых десять минут назад, он все еще не имел ни малейшего представления, почему вообще оказался в доме Джошуа — в комнате Джонхана — а не в своем собственном. Что касалось местонахождения блондина — он не осмеливался спрашивать.       Наедине с Джошуа в качестве его единственной сиделки Сынчоль не мог не вспомнить «Мизери» — ту книгу Стивена Кинга, которую рекомендовал Джихун. Не требовалось обладать богатым воображением, чтобы представить Джошуа, забавляющегося с Сынчолем в его уязвимом положении злой, садистской игрой — шепчущего ему в уши, заставляющего его стать покорным, может, ломающего ему ногу кувалдой, если тот когда-либо попытается сбежать.       Но парень не стремился перейти в атаку; он поглядывал на заваленный медицинскими принадлежностями стол с выражением легкого отвращения на лице, словно сама идея служения в роли медсестры для Сынчоля — какое-то тяжкое наказание. Они зашли в тупик: никто из них не был готов сделать первый шаг или даже признать другого, как вдруг кто-то подошел к спальне и распахнул дверь.       Джонхан. Сынчоль немного смутился; внезапно он очень четко осознал — он посторонний, незваный гость. Некий бедный, избитый бродяга, которого подобрали с улицы. Джонхан, со своей стороны, выглядел таким же невозмутимым, как и всегда — безупречнее некуда. Сынчоль ощутил укол вины, вообразив неудобную ночь, что парню пришлось провести на диване, но чистый цвет лица и мягкие светлые волосы Джонхана не выдавали никаких признаков недосыпа. Сегодня он надел пушистый ярко-розовый свитер и свободные голубые джинсы. Прежде чем заговорить, он вытащил что-то изо рта, и Сынчоль запоздало понял — это был леденец на палочке.       — Думаю, здесь я тебя сменю, Джош, — непринужденно бросил он. — Я собрал детишкам перекус и отправил их в путь.       — Лучше ты, чем я, — Джошуа поспешил к двери, остановившись одарить Сынчоля финальной дразнящей ухмылочкой: — Увидимся позже, Рокки*.       И затем он, поставив зловещую точку, захлопнул дверь спальни, оставляя Сынчоля и Джонхана абсолютно одних. Комната теперь казалась меньше. Парень находился всего в нескольких метрах от него, и Сынчоль мог видеть, как губы Джонхана задержались на конфете, пока тот пронзал его взглядом. Они оба задержали дыхание, оценивая ситуацию — выбирая, какие маски наденут и какими людьми будут.       А потом в неожиданном повороте событий, совершенно озадачившем Сынчоля, Джонхан закатал рукава своего джемпера и приступил к сбору медицинских принадлежностей.       Руки Джонхана работали осторожно, пока он изучал этикетку на спирте и доставал салфетки из упаковок. От этого Сынчолю захотелось расплакаться. Он считал — ему никогда больше не доведется застать эту особенную сторону Джонхана вновь — сторону, что была так аккуратна, так бесхитростна и честна. Но он запомнил ту ночь. Джонхан был там — стоял перед ним, заправляя волосы Сынчоля за уши, легонько растирая его раны.       Сынчоль почувствовал укол холода и поморщился. Некоторое время никто из них не произносил ни слова, ведь они были и не нужны. Сынчоль точно осознавал, что значило это нежное молчание: между ними все прояснилось. Начало положено, и, наконец, они стали понимать друг друга чуть лучше.       Но оставалось узнать еще так много.       — Ты пришел на бой, — вымолвил Сынчоль, не удержавшись от довольной, расплывшейся на лице улыбки. Он в курсе — он выглядит и звучит как полный дурак — но ему плевать.       — Как раз вовремя, чтобы увидеть, как тебя размазал по стенке твой приятель-коротышка, — За работой Джонхан держал конфету во рту, так что для ответа ему пришлось прервать свое занятие и вынуть ее. Получалось не слишком практично, но Сынчоль жаловаться не собирался; Джонхан, обсасывающий леденец — это завораживающе и — возможно — еще совсем капельку сексуально.       — Ты ненадолго отключился, и Минхао заволновался. В итоге ты очнулся, но из-за сотрясения мозга и полного замешательства то приходил в сознание, то снова его терял. Я был вынужден держать тебя за руку, чтобы ты перестал бормотать, поэтому в конце концов я решил, что и для меня, и для Джоша будет лучше взять тебя к нам. Это действительно оказалось довольно хлопотно.       Джонхан звучал раздраженно, но Сынчоль не мог не улыбнуться еще шире.       — Убери эту глупую ухмылочку со своего лица. Порез разойдется еще больше, — огрызнулся Джонхан, — Пока ты гость в моем доме — тебе бы лучше слушаться меня — и Джошуа тоже. Все-таки это он переодел тебя, как-никак.       Не проявив ни толики изящества или такта, Сынчоль подскочил на месте и метнулся проверить себя под одеялом. Он был в пижаме — чужой пижаме — которую надел на него не кто иной, как Джошуа Хон.       — Вот же злобный ублюдок! — Сынчоль чуть не закричал. — Он видел меня голым! Ни один человек не должен обладать такой властью!       Джонхан рассмеялся. Звук неожиданный и неуклюжий; тот самый смешок, что вырывается в виде фырканья, если долго сдерживаться. Он и раньше наблюдал парня улыбающимся и хихикающим, но то — пьяный Джонхан, а не трезвый Джонхан. Сынчоль был поражен. Он почувствовал, как его сердце в груди замерло — одновременно так волнующе и сокрушительно. С каждым мгновением, проведенным с Джонханом, отпустить его и двинуться дальше становилось все труднее.       — Ты и правда полный идиот, Чхве Сынчоль. Но мне это нравится, — произнес Джонхан, взяв себя в руки. — Нам всем не помешает немного глупости — и пусть она царствует безраздельно.       — «Нам»? — переспросил Сынчоль, нисколько не обидевшись на Джонханово беззлобное поддразнивание.       — Мне и моим друзьям. Собственно говоря, все приглашены сегодня вечером на ужин. Самое время вам узнать друг друга получше.              -                     Группка детей пронеслась мимо Джихуна, чудом не выбив ложку из его рук — хотя он все равно не то чтобы ей пользовался. Джихун из принципа поворчал и послал их равнодушной матери снисходительный взгляд, говорящий: «Держите своих спиногрызов в узде».       В кафе-мороженом собралось слишком много людей младше двенадцати лет. Джихун не представлял, почему Наён так нравилось это место. Интерьер был выполнен в китчевом стиле 1950-ых годов, подкрепленный мятно-зелеными кожаными сидениями и официантками в бумажных шляпках с фальшивыми улыбками. К тому же там стоял гвалт — вышеупомянутые кричащие дети время от времени разражались слезами из-за мороженого, которое таяло быстрее, чем их маленькие ручки успевали запихивать в рот неуклюжие порции.       Их обслуживала подруга Наён — Сана. Она тоже присутствовала на бое — а кто не? — и настояла на том, чтобы приготовить Джихуну замысловатый банановый сплит, украшенный сверху бенгальскими огнями — в честь его победы. Она лично подала десерт к их столику и, кажется, совершенно не заметила состроенную Джихуном гримасу, пока он наблюдал, как затухают искорки. Все это зрелище привлекло внимание сопливых карапузов из соседней кабинки, которые, побросав то, чем занимались, повернулись к Джихуну и уставились на него с разинутыми ртами.       И это еще не самое худшее.       Сбоку от Джихуна втиснулся Ким Мингю, а напротив — Чон Вону. Их с Наён встреча — даже не свидание; а если когда-то им и была, Вону и Мингю полностью испортили атмосферу, напросившись к ним присоединиться и очень громко обсуждая темы, от которых Джихуну хотелось выйти в окно.       Эти двое флиртовали больше, чем они с Наён. Хотя это и не назовешь особо впечатляющим достижением, учитывая, что Джихун был настолько истощен — он еле находил в себе силы складывать слова в предложения.       Все в маленькой жалкой жизни Джихуна стремилось его подвести. Решимость парня рухнула при одном только виде Сунёна в толпе; он несправедливо перенаправил свое неудовлетворение на Сынчоля и едва не оставил от друга мокрое место; и вишенка на торте — Джошуа его гостил. Без него, ведущего Джихуна за руку, он не знал, как разобраться в собственных чувствах. А осознание этого отчаянного, неутолимого желания, что он питал к Квон Сунёну — было уже слишком, чтобы справиться с ним в одиночку. Теперь у него не осталось ничего, кроме осознания своей несдержанности и неадекватности. А, ну и еще миска мороженого.       — Мне, наверное, стоит прекратить говорить о кодинге, — застенчиво пробормотал Вону, продолжая диалог, из которого Джихун стремился выключиться. «Тебе, наверное, стоит» — подумал он.       — Вону, я мог бы слушать твои рассказы о всем этом компьютерном дерьме хоть целый день. Никогда не извиняйся за то, какой ты есть.       От внимания Джихуна не ускользнула довольная улыбка на лице друга, и она ему совсем не понравилась. Он собственными же руками ставил свое сердце под удар — под угрозу разбиться — точно так же, как у Джихуна было с Сунёном, а у Сынчоля с Джонханом. Джихун обернулся на свою «недодевушку». Наён, словно абсолютно не замечая происходящего вокруг, выглядела крайне счастливой и развлекалась, делая селфи с рожком мороженого. Все в ней казалось таким жизнерадостным и бодрым. Джихун подозревал — они друг другу не подходили — в конечном счете она слишком напоминала Сунёна.       — Ты должен зайти попозже. Ко мне домой, — выпалил Вону. Он говорил с Мингю и только с Мингю. Джихуну стало интересно, что случится, если он швырнет свою стеклянную креманку на пол, наблюдая, как она разлетится на тысячи зазубренных осколков. Вряд ли кто-нибудь бы заметил.       — Хорошо, — ответил Мингю как-то уж слишком быстро — нечто напряженное и решительное промелькнуло в его глазах, и Джихуну захотелось защитить Вону. Не будь он столь морально уставшим, он бы тут же вмешался, напомнив Вону о всей безнадежности его ситуации. Но Джихуну предстояло разобраться и со своими собственными проблемами, главной из которых был раскол в отношениях с его лучшим другом.       Джихун прекрасно знал, где Сынчоль сейчас находился. Прошлой ночью он попытался добраться до гримерки, пробираясь сквозь толпу обеспокоенных людей, чтобы упасть перед Сынчолем на колени и молить того о прощении. Но Джихун был маленьким и непритязательным, а его голос — тихим настолько, что остался незамеченным среди какофонии криков и перешептываний. Однако он видел все, что происходило дальше; будто видение во сне, Юн Джонхан держал Сынчоля за руку, пока раненый парень бормотал что-то бессвязное. Джонхан не выглядел ни злонамеренным, ни испуганным. Его челюсть была сжата с твердой уверенностью; спокойный и невозмутимый перед лицом кризиса, Джонхан вызвался забрать Сынчоля домой. Джихун воспринял это как намек — ему пора уходить.       — Ты, должно быть, реально очень расстроен, если даже банановый сплит не может поднять тебе настроение. — Голос Наён прозвучал тихо и осторожно, потревожив Джихуна, словно листья на ветру. В ее глазах плескалась искренность, и Джихуну стало стыдно за то, что он когда-либо считал ее раздражающей.       — Я не могу даже смотреть Сынчолю в лицо после вчерашнего. Он, наверное, ненавидит меня до глубины души. — Джихун позволил ложке выскользнуть из его пальцев и скатиться в креманку. Все равно он не ел свой десерт.       — Ну, есть только один способ это узнать, — приподняла бровь Наён.       — Она права, ты весь последний час дуешься как брошенный щеночек, и тебе это не идет. Просто сходи и увидься с ним, неженка.       — Спасибо за ценный совет, парень-которого-я-только-что-встретил. А ты всегда такой прямолинейный с совершенно незнакомыми людьми? — спросил Джихун с оттенком сарказма в голосе. Вону послал ему извиняющийся взгляд, прежде чем вмешался и сам.       — Но он прав. Оставаясь здесь, ты только становишься еще более несчастным.       Джихун был уже на полпути из кабинки, когда вспомнил о Наён. Он повернулся к ней, ожидая, что на ее милом лице отразится некое подобие сожаления, но вместо этого она одарила его теплой и искренней ухмылкой.       — Я буду в порядке. Иди и уладь все со своим лучшим другом.       Когда Джихун вышел из кафе-мороженого, уже начинался ранний вечер. На улицах зажглись фонари, их свет знакомый и ободряющий. До дома Джошуа было не так уж и далеко; он мог прогуляться и подышать свежим воздухом.       Джихун единожды обернулся — заглянуть через витрину кафе внутрь. Он увидел, как Вону протянул руку и вытер уголок рта Мингю, задержав касание на секунду дольше, чем можно было списать на случайность.       Он плотнее запахнулся в куртку и продолжил идти.                     -                     Бившие по телу струйки воды причиняли ему сильную боль, и тем не менее, подняв температуру настолько высоко, насколько мог вынести, Сынчоль ощутил, как его охватило чувство облегчения. Окруженный паром и запахом шампуня Джонхана — или Джошуа? — Сынчоль наконец выдохнул с облегчением. Тяжелый груз, давивший на него все это время, исчез — как и любая оставшаяся по поводу Джонхана неуверенность.       Разбитое сердце все еще ныло — гораздо сильнее, чем синяк под глазом — но Джонхан рядом с ним смягчился. Он ослабил свою бдительность, доказав — он доверяет парню достаточно, чтобы не воздвигать стен. У Сынчоля появились небольшие опасения относительно будущего; совладать с его влюбленностью теперь будет еще сложней, когда Джонхан так маняще находится в зоне досягаемости.       Но Сынчоль считал, что заслужил право на один или два дня отдыха. Может, парочку взглядов, украдкой брошенных на прекрасное лицо и красивое, стройное тело Джонхана.       Душ — неподходящее место для подобных мыслей.       Он с неожиданной решимостью выключил воду и обмотал бедра полотенцем. Заработать неловкий стояк у Джонхана в ванной не входило в список его сокровенных желаний.       Особенно когда вышеупомянутый парень вырос в дверном проеме с открытым ртом.       — Я просто… Собирался положить полотенца в— Э-э, в корзину для белья, — пробормотал Джонхан, не выказывая никакого намерения выполнить свое задание. Он прирос к полу, в его глазах застыло изумление.       И только когда стало очевидно — Сынчоль смутился еще больше — пораженный взгляд Джонхана сменился на исполненный тьмы и хитрости. Сынчоль обнаружил, что крепко схватился за надежно сидящее на бедрах полотенце. Он почувствовал себя невыносимо уязвимым — вода с влажных волос капала на плечи и стекала по его голой груди. Но хотя бы он пребывал в хорошей форме и, вероятно, выглядел не так уж и плохо — порезы и ссадины, обезображивающие его лицо, не в счет.       В голосе Джонхана звучала старая добрая задиристость, что вернула Сынчоля обратно в ту самую ночь их первой встречи: — О, пожалуйста, не обращай на меня внимания. Вытрись и оденься. Уж чего я там не видел, поверь мне.       Словно кролик перед удавом**, Сынчоль замер на месте, совершенно беспомощный. В последние дни ему улыбнулась удача наблюдать Джонхана в самом нежном его проявлении — он почти забыл, каким расчетливым тот мог быть. Однако в настоящий момент все изменилось; если раньше в нем вскипала ярость от манипулятивных трюков Джонхана, теперь он ощутил, как по венам вместе с кровью зациркулировал адреналин.       Было время, когда гордость Сынчоля брала над ним верх; он никогда бы не согласился ухаживать и ходить за Джонханом по пятам как влюбленный дурак.       Но сейчас он был готов играть в его игры.       — Ну и чего ты просто стоишь там как вкопанный, — кинул Джонхан, закусив губу, — разве я не говорил тебе повиноваться каждому моему слову, пока ты под этой крышей? Бросай. Полотенце.       В оставшемся после душа паре наэлектризовалась влажность, стоило Сынчолю с нарочитой медлительностью повернуться лицом к стене, а не к Джонхану. Затем со всем послушанием, какое только мог из себя выжать, он позволил полотенцу упасть на пол. В своем обнаженном естестве Сынчоль находил некую уверенность — вместо того, чтобы тут же в спешке впрыгивать в одежду, он решил потянуться и немного покрасоваться своими мышцами спины, устраивая для Джонхана шоу. В конце концов надев нижнее белье, он развернулся обратно.       Джонхан приподнял бровь на Сынчолеву самодовольную ухмылку и прижал стопку полотенец покрепче к груди. На его щеках проступил легкий румянец — не от смущения, а скорее от чего-то, больше похожего на предвкушение — и он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними.       — Обычно мне не так просто добиться своего, — пробормотал он — голос немного хриплый, а глаза поблескивают.       — Если где-то существует человек, способный отказать тебе, я бы хотел с ним встретиться. — Сынчоль удивился собственной честности. Он не собирался быть таким подчеркнуто кокетливым. На мгновение он задержал дыхание, испугавшись, что переступил неопределенную границу, но Джонхан остался там же, где и был. Настолько близко, чтобы стоять в небольшой лужице воды, накапавшей с нагого торса Сынчоля.       — Ты удивишься, — сказал Джонхан, — но когда дело доходит до sugar daddies, обычно это я оказываюсь тем, кого «раскусывают». Дай им палец — они всю руку отхватят.       Сынчоль сделал глубокий вдох. Голос Джонхана по неясной причине был пронизан соблазном, и Сынчоль использовал все свое самообладание, удерживаясь от желания подхватить парня на руки и просто овладеть им прямо там, на полу ванной. Или — еще лучше: в душе.       Сынчолю не очень хорошо удавалось сохранять спокойствие — а белье от Calvin Klein еще хуже справлялось с тем, чтобы скрывать его растущее возбуждение. Он был еще только наполовину твердым, но, судя по тому, как Джонхан продолжал бросать быстрые взгляды вниз, Сынчоль уверился — это не осталось незамеченным.       — Что напомнило мне, — начал Джонхан, — я планировал встретиться с одним из них сегодня ночью, но вместо этого буду здесь — присматривать за тобой. Как забавно — ты умудрился перевернуть с ног на голову каждый аспект моей жизни, Чхве Сынчоль.       — Нахер этих мужиков. Пришло время преподать им урок. — Сынчоль удивился, увидев, что Джонхан закатил на это глаза. Вопреки здравому смыслу, он взял Джонхана за плечи — крепко, но осторожно. — Я серьезно. Ты стоишь гораздо больше, чем все они, вместе взятые, и тебе давно пора получить свою расплату. Так продинамь его — видит Бог, он заслужил и куда более худшего.       Прошло много времени с тех пор, как Джонхан в последний раз выглядел язвительно, но сейчас его глаза определенно отливали чем-то змеиным. Сынчоль не совсем понимал, что именно в произнесенных им словах заставило Джонхана воспламенеть, но в его манере держать себя мелькнула знакомая расчетливая жестокость. А еще там сплелись тоска и жажда; распускающаяся тьма, неведомым образом усложнившая попытки Сынчоля подавить свой стояк.       — О мой рыцарь на белом коне.       Это стало последней каплей. Сынчоль вот-вот собирался отбросить оставшуюся осторожность и совершить наихудший поступок из всего, о чем он мог подумать — трахнуть парня, не отвечавшего на его чувства взаимностью — когда другой голос прервал их маленькое свидание.       — Если собираетесь заняться сексом, вы не могли бы, пожалуйста, поторопиться? Чесночный хлеб почти готов, и все будут здесь примерно через… — он посмотрел на свои наручные часы, — шесть минут. Этого должно быть более чем достаточно, чтобы Сынчоль закончил, но лучше перестраховаться, не правда ли?       Джошуа успел закрыть за собой дверь ванной как раз вовремя, уворачиваясь от мочалки, которой Сынчоль запустил в его направлении.       Мелодичный смех Джонхана последовал за ним из комнаты.                     -                     Как оказалось, Джошуа очень хорошо готовил. Сынчоль не мог представить, чтобы тот ел — он выглядел так, словно для поддержания существования нуждался не в еде, а в некой зловещей темной энергии или, возможно, человеческой крови — но Джошуа устроил добротный пир. Сегодняшнее меню состояло из блюд итальянской кухни, и пахло от них просто божественно.       На столешнице стоял бокал красного вина, и время от времени Джошуа прихлебывал из него, пока накладывал спагетти и пенне арабьята. Печальный поворот событий — Сынчоль добровольно находился в одной комнате с Джошуа Хоном — но Джонхан был занят, приветствуя своих друзей в дверях. Обычно никогда не сторонившийся социальных взаимодействий, этой ночью Сынчоль чувствовал себя несколько стеснительно и настороженно; совсем недавно весь его мир пошатнулся и переменился — и теперь он не доверял никому, кто не был бы ему хорошо знаком. Как ни странно, но находиться рядом с Джошуа стало гораздо комфортнее — их противостояние больше дружеское, чем враждебное.       Изящным, привлекающим внимание жестом Джошуа украсил листиком базилика каждое блюдо с пастой.       — Ладно, Ганнибал Лектер. Незачем тут красоваться. — Сынчоль закатил глаза.       — Ну-ну, разве так разговаривают с кровожадным каннибалом? Тебе еще повезло, что на ужин сегодня я не подаю одну из твоих ног. Столько добротного мяса на этих ляжках пропадает зазря.       Сынчоль окинул свои бедра беглым застенчивым взглядом. Впервые в жизни он пожалел, что не был таким же худым, как Вону.       — Бери тарелку и иди, — сказал Джошуа, держа по блюду в обеих руках. Заметив Сынчолево колебание, он вздохнул, — Знаю, находить общий язык с другими людьми непросто — поверь мне, я клинически диагностированный социопат, черт подери — но если я могу с этим справиться, то и ты тоже. Джуну ты уже очень нравишься. Ну или по крайней мере твои деньги.       Не теряя больше ни секунды на напутственную речь, Джошуа устремился в столовую. Сынчоль сделал глубокий вдох и поднял две тарелки, перед тем как отправиться за ним следом. Он надеялся, синяк не придаст его физиономии слишком устрашающий вид; последнее, чего ему хотелось, это перебить кому-то аппетит.       Это если что-либо, приготовленное Джошуа, вообще могло считаться безопасным для употребления в пищу.       Все уже расселись, в ужасно смущающей манере оставив место во главе стола Сынчолю. Он почувствовал себя патриархом семьи, которую едва ли знал и немного побаивался. А хитренькая ухмылочка Джошуа выступила достаточным подтверждением — рассадка за столом — выбор сознательный.       — Ах, а вот и он! Побитая бродяжка нашего Джонханни! Как себя чувствуешь, здоровяк? — спросил Джун, прилично отпив из своего бокала вина. Бутылка стояла прямо напротив него — уже наполовину опустошенная.       Сынчоль всеми фибрами души ненавидел это его «здоровяк», но остро ощущал на себе пристальный взгляд Джонхана. Он должен был быть хорошим гостем. Должен был слушаться.       — Лучше не бывает.       И на такой ноте внимание Джуна переключилось куда-то еще. Беседа естественным образом перетекла к старым темам и знакомой интимной фамильярности, к коей Сынчоль не причислялся. Его вполне устраивало не отсвечивать и наслаждаться арабиатой Джошуа, что — хотя он никогда не признает — оказалась просто божественной. Если она и отравлена — это бы того стоило.       Сынчоль никогда не мог устояться перед искушениями, кои были для него вредны.       Пока они разговаривали, Сынчоль присматривался к собравшимся за столом гостям. На противоположном конце от него, словно матриарх их маленькой импровизированной семьи, восседал Джонхан. По одну сторону — слева от Сынчоля — расположились Джун и Минхао. С другой устроились Джошуа и Чан — тот паренек, с кем они виделись утром. Он выглядел на хороших таких пару лет младше их всех, и в моменте стало совершенно очевидно — Джонхан души в нем не чаял — причем с какой-то неистовой страстью. Он не очень походил на остальных. Отбросив любые правила этикета, Чан принялся демонстрировать свою способность к пересказу алфавита отрыжкой. Джонхан пожурил мальчика, но улыбка на его лице светила такой невероятной искренностью, что Сынчолю пришлось отвернуться. Она казалась слишком личной — слишком полной любви — не предназначенной ни для чьих глаз, кроме Чана.       Уже через пять минут после начала ужина Сынчоль и сам решил, что хочет его усыновить. Рискуя навлечь на себя праведный гнев Джонхана, может, ему все же удастся похитить парня — он послужил бы прекрасным дополнением для мальчишеских ночек дома у Сунёна. Складывалось впечатление, что толк в бочонках пива тот знал.       Сынчолю стало немного стыдно за мысли о бирпонге, когда разговор вокруг него шел бесспорно интеллектуальный. Это была та сторона Джонхана, на которую Сынчоль не имел никаких прав. Он действительно не поспевал за их бесконечными пасами — все это многообразие имен и цитат вызывало у него головокружение.       Сегодняшней ночью главной темой являлось не что иное, как природа добра и зла.       — Человечество в конечном счете неизменно склоняется к добру— или к тому, что им кажется. Это субъективщина, знаю, но достаточно заглянуть в литературный канон, чтобы увидеть — добро почти всегда побеждает зло. Хотя мы сами с точки зрения морали существа сложные, общество отдает предпочтение невинности и конформизму. — Даже подшофе у Джуна имелось мнение по любому поводу.       — Ага, ну, если это правда, тогда почему мы все так любим плохих парней? — поднял брови Чан, убежденный в своей сомнительной линии аргументации. Сынчоль был абсолютно уверен — его вот-вот интеллектуально сотрет в порошок целая толпа претенциозных аспирантов.       — Он в чем-то прав, — произнес Минхао ровным и тихим тоном. — Возьмем классическую литературу, лучшие персонажи — это те, что действуют в «серой зоне». Нам нравится доктор Джекил, но его история не стоила бы прочтения без мистера Хайда.       Вклинился Джошуа: — Ну да, только вот в финале он умирает. Типичная викторианская чувствительность — они выплескивают все свои темные желания на страницы, а потом изгоняют их предсказуемыми слезливыми концовками.       — Твой внутренний социопат дает о себе знать, — пробормотал Джун, наполняя очередной бокал вина.       Джонхан, сохранявший нехарактерную молчаливость, теперь подал голос: — «Куда б ни полетел, я окажусь в аду; ведь ад — я сам» — Мильтон, «Потерянный рай». Сатана выступает протагонистом. «Зло, будь моим добром;» — все сокрыто в перспективе, в мотивации. Мы считаем, что есть разница между правильным и неправильным — благими свершениями и подлыми предательствами — но это всего лишь две стороны одной медали.       Стол погрузился в безмолвное размышление. Сынчоля потрясла прекрасная грация сознания Джонхана — то, как его мысли развивались в направлениях, непостижимых никому другому.       — Судя по тому, как ты на меня уставился, я предполагаю, тебе есть что добавить к этой дискуссии? — спросил его Джонхан. Сынчоль на мгновение смутился. — Возможно, ты предложишь нам некое особое откровение — перспективу студента-спортсмена.       Сынчоль наколол пару кусочков пенне на вилку и задумался: — Вообще-то, наверное, здесь я с тобой согласен. Соревновательный спорт многому учит нас о подобных вещах. Так легко выйти из себя прямо там, на поле, устроить стычку с игроками противоположной команды. Но в конце концов все к этому и сводится — к командам. За кого ты, и против кого ты. Все преследуют одну и ту же цель, и никто на самом деле не является не правым.       — Удивительно веский аргумент от нашего товарища Неандертальца, — вставил Джошуа.       — А ну иди сюда и повтори это еще раз, ты, скользкий, мелкий—       Сынчоля прервал звук дверного звонка. Прежде чем он смог собраться с мыслями, Джонхан поднялся с места. Момент, чтобы завершить оскорбление, был упущен, и Сынчоль простонал при виде самодовольного выражения на лице Джошуа.       Джонхан обернулся через плечо, направляясь к входной двери.       — Не обращайте на меня внимания, я вернусь всего через пару минут.                     -                     Джихун не совсем понимал, чего он ожидал, но оказался морально не готов иметь дело с выглядящим чертовски снисходительно Джонханом. Одетый в ярко-розовое и завораживающий идеальной мягкостью светлых волос, каким-то образом Джонхан умудрялся поддерживать царственный вид, вызывающий в Джихуне желание по-крестьянски броситься на колени и поклониться.       — Могу я тебе помочь? — спросил Джонхан.       — Я пришел увидеть Сынчоля. — Джихун постарался оставаться твердым и напористым. Он не просил ни о чем сверхъестественном.       — Что ж, я бы пригласил тебя войти, но не желаю, чтобы мой дом провонял сигаретным дымом и неадекватностью. Думаю, тебе стоит пойти куда-нибудь еще, — произнес Джонхан вежливым и жизнерадостным тоном. Он буквально лучился улыбкой. Джихуну потребовалось пару секунд, пока до него не дошло — только что его оскорбили.       — Не будь таким мелочным. Я просто хочу встретиться с Сынчолем и уладить наши разногласия.       Джонхан рассмеялся — смех вышел мелодичный, но неискренний: — Уладить разногласия? Забавно. Единственное, на что ты способен, это причинять вред и все портить. Сынчолю будет лучше здесь — подальше от тебя и твоего маленького пузыря жалости к себе.       Дверь уже начала закрываться. Джихун запаниковал и выставил ногу в проем, помешав этому. Он чувствовал исходящее изнутри тепло, слышал отзвуки беззаботной перебранки. Внезапно его очень разозлила мысль, что такой гнусный человек, как Юн Джонхан, наслаждался обществом других людей — имел друзей и был любим. Почему он обрел комфорт и счастье? Почему он заслуживал Сынчоля, а Джихун — нет?       — Считаешь, Сынчолю лучше с тобой? Ты, черт возьми, сделал его несчастным. Ты разбил ему сердце— и ради чего? Все чтобы носиться по округе и продавать самого себя каким-то папикам, ожидая, пока тебя спасет прекрасный принц.       Дела шли все хуже и хуже. Джихун был совершенно уверен, что Джонхан сейчас либо влепит ему пощечину, либо разрыдается, но, к счастью, их прервал знакомый голос. Джихун с некоторым изумлением наблюдал за тем, как в мгновение ока лицо Джонхана преобразилось до неузнаваемости; все признаки боли исчезли, сменившись выражением холодной отстраненности. Он повернулся к Сынчолю с легкой непринужденностью, которая никак не выдавала истинности их разговора.       — Джихун, — произнес Сынчоль, и в его голосе послышалось удивление.       Зажмурившись, Джихун приготовил себя к надвигающейся буре гнева; чего он точно не ожидал, так это веса Сынчоля, что всем телом навалился на него в крепких объятиях. Им не нужны были слова. Джихун и Сынчоль никогда раньше не испытывали подобного уровня близости, и это событие говорило о многом. Связь между ними была восстановлена, и Джихун знал — лучше не задавать вопросов о деталях.       Сынчоль обернул руку вокруг Джихуновых плеч и повел его внутрь, с энтузиазмом рассказывая о том, что он подоспел как раз к десерту. И какое бы облегчение Джихун ни испытал, от него не утаился бдительный взор Джонхана, когда они проходили мимо парня в коридоре. Тогда он осознал — не неприязнь и не злоба подстегнули на пороге чужую ярость — скорее это было желание защитить. Защитить Сынчоля.       Джихун оглянулся через плечо и увидел, как Джонхан следует за ними — глаза теперь опущены в пол в задумчивой застенчивости. Он на мгновение поразмыслил — а понимал ли Сынчоль такую перемену в чужих чувствах? — но одного взгляда на лицо друга хватало, чтобы убедиться в его недогадливости. Однако с этим они должны были разобраться сами, и путь впереди без сомнения ждал трудный.       Джихун ощущал себя ужасно из-за того, что наговорил Джонхану, но у него так и не нашлось ни смелости, ни возможности извиниться перед ним. В стремительном повороте событий Джихун обнаружил себя в комнате, полной людей, к общению с которыми он был не готов. Джун — громкий, энергия бьет ключом; Ли Чан сразу же обозначил свое присутствие взрывным смехом и шумным очарованием — этого оказалось почти достаточно, чтобы отвлечь Джихуна от чувства вины, скручивавшего живот каждый раз, когда он замечал чудовищный синяк под глазом Сынчоля.       Ему предложили чизкейк и втиснули за стол, где и без того не хватало места. Первым делом необходимо было разобраться с Джошуа Хоном. Джихун отправил в рот ложку торта и, не теряя времени, высказал свое недовольство.       — Почему ты не отвечал на мои звонки?       Джошуа покрутил в руке бокал вина, алая жидкость заплескалась у самого края с ритмичной уверенностью: — А ты поверишь мне, если я скажу, что был занят?       — Нет.       — Тогда Джонхан запретил мне с тобой связываться. Что-то там насчет того, чтобы оставить Сынчоля всего себе, — Джошуа — к неудовольствию парня — одарил Джонхана хитрой ухмылочкой. У Джихуна возникло предчувствие — эта небольшая интеракция попадет в красный блокнот.       — Ну и ладно. Нашлись и другие люди составить мне компанию. Помощь Наён и Вону оказалась такой же полезной, как и твоя; Мингю — не особо, но у него были добрые намерения.       Джихун хотел только поддразнить Джошуа — раздражить или удивить его таким образом. Но он никак не ожидал отразившегося на лице Сю Минхао выражения неприкрытого беспокойства.       — Мингю был с тобой? Он был с Вону? — Джихун кивнул и отложил вилку. Чизкейк больше не казался столь уж аппетитным.       — Он сказал мне, что останется дома за учебой. — Минхао опустил взгляд на крошки на тарелке. Казалось, словно его слова не предназначались никому в частности. Ужасающая тишина повисла над столом; вид каждого из присутствующих подтвердил худшие опасения Джихуна. Мингю солгал своему парню.       — У Ким Мингю концентрация внимания как у перевозбужденного золотистого ретривера, — криво усмехнулся Джун. — Он стопудово попробовал позаниматься, заскучал и решил немного прогуляться, подышать свежим воздухом. Правда же? — Он посмотрел на Джихуна, ища поддержки для подкрепления своих предположений. Однако поход в кафе-мороженое совсем не напоминал спонтанный перерыв от учебы — даже ни на чуточку.       — Ага. Он наверняка оказался с Вону по чистой случайности, — соврал Джихун. После этого Минхао стал выглядеть значительно спокойней, и все выдохнули с облегчением. Джихун встретился глазами с сидящим напротив Джошуа. В них будто отражалось понимание — проницательный как никто, знал ли он с самого начала, что Мингю и Вону играют с огнем? Что одностороннее влечение Вону, возможно, в конечном счете было вовсе и не таким односторонним?       Джихун выбросил эту мысль из головы. Он доверял своему другу, а Мингю всегда был исключительно мил. Они заслуживали презумпции невиновности.       — Уже поздно, — вмешался Джонхан. Он в первую очередь глядел на Сынчоля, который откинулся на спинку стула — вероятно, от боли. Джихуну вновь напомнили о его собственной вине. — Не пора ли нам расходиться?       — Позволь мне забрать его домой. Ты и так уже сделал для него очень много, но дальше я могу сам.       Джонхан приподнял бровь: — Что-то плохо себе представляю, чтобы эти твои короткие пальчики должным образом справились с обработкой ран. Он остается здесь. И будет под моим присмотром до тех пор, пока полностью не поправится — и никак не раньше. — Его резкий, уверенный тон не предполагал вопросов — а жаль, потому что у Джихуна их скопилась целая куча. Он гадал — что, черт возьми, могло вызвать подобную перемену мировоззрения у человека, кто, до недавних пор, вел себя столь неумолимо жестоко и пренебрежительно. Сынчоль, со своей стороны, выглядел изумленным и ликующим. Каждая секунда, проведенная с Джонханом, должно быть, ощущалась как ниспосланное самим Богом благословение. Джихун понимал его чувства; если бы Сунён решил ухаживать за ним, он бы точно не стал упираться.       — Ладно, я тебя услышал. Но все равно… — Джихун заставил себя посмотреть на ссадины Сынчоля, — Не хочу его оставлять, когда из-за меня он тут и оказался.       — Здесь ведь два дивана, — напомнил Сынчоль Джонхану. — Джихун может поспать в гостиной вместе с тобой.       Джонхан сжал губы в тонкую линию. Шестеренки в его сознании быстро закрутились, прикидывая все «за» и «против», подыскивая наиболее верное решение. Джихун с трудом подавил свой шок, когда Джонхан вздохнул и согласно кивнул.       — Ну хорошо. Но если он вздумает храпеть — то пойдет вон. И я не шучу.                     -                     Джихун неподвижно лежал в ночной мгле. Комната, представавшая ему столь знакомой при свете дня, в наступившей тьме обернулась местом тишины и причудливых теней. На этом же самом диване парень восседал во время своих терапевтических сессий с Джошем — всегда ли он был таким жестким, таким неуютным? Казалось несправедливым, что Сынчоль крепко спал в Джонхановой кровати на втором этаже, но Джихун одернул себя; сон на неудобном ложе — меньшее из того, чего он заслуживал, сорвавшись с цепи на своего лучшего друга.       Джонхан отсутствовал уже какое-то время — он вышел воспользоваться ванной комнатой. Теперь же заслышались мягкие шаги, приближающиеся к полуоткрытой двери, и Джихун обнаружил, что притворяется спящим. Сквозь створку пробилась полоска света. Внутрь никто не заходил. Остро осознавая — за ним наблюдают в поисках признаков бодрствования — Джихун на пробу приоткрыл один глаз — осторожно, чтобы не попасться.       Он увидел смотрящего на него сверху вниз Юн Джонхана. Его пижама уступила место воздушной блузке, а черты лица тронул легкий макияж. Замешательство и странное чувство тревоги заставили сердце Джихуна учащенно забиться. Джонхан оставался в дверном проеме еще несколько мучительных секунд, а затем, уверенный, что Джихун уснул, аккуратно прикрыл дверь.       Джихун затаил дыхание. В почти абсолютной ночной тишине он услышал, как Джонхан покинул дом.                     -                     В спальне Мингю царил прекрасный беспорядок — сцена организованного хаоса. В итоге они отправились к нему, а не к Вону, руководствуясь желанием устроить ему преображение с помощью обширного гардероба Мингю. Он по-прежнему жил в университетском общежитии и делил площадь совместно с несколькими другими старшекурсниками, которые, к счастью, куда-то подевались. Вону был благодарен за их уединение; он смаковал его, как смаковал каждую порцию мятно-шоколадного мороженого в кафе, для верности вылизывая ложку.       Он хотел сделать то же самое с Ким Мингю — завладеть им целиком и ощутить переполнявшую его прохладную тающую сладость. Он съел бы и вишенку с самой верхушки, тот последний маленький штрих аппетитнейшего засахаренного вожделения, который, казалось, станет для него слишком — недоступный, недосягаемый. Но он был жадным. И Вону никогда раньше не позволял себе ничего подобного.       Их освещали лишь волшебные огоньки гирлянды. Мингю сидел позади Вону и возился с волосами парня, дергая их то в одну, то в другую сторону. Вону очень чутко ощущал его тело. Мингю излучал жизненный жар — немного напоминало тепло мурлыкающего довольного кота — и Вону был полностью окутан им.       — Вот и все.       Голос Мингю прозвучал низко и тихо.       Вону хотелось обернуться и посмотреть на него, но он боялся того, что тогда могло бы произойти. Поэтому вместо этого он взял стопку вещей из гардероба Мингю и направился в общую ванную, переступая через груды собирающих пыль библиотечных книг.       — Я просто примерю кое-что, а ты скажешь мне свое мнение.                     -                     Пять напитков.       Стакан пива, бокал белого вина и три шота текилы.       Джонхан, трезвый и более живой, чем когда-либо за последние годы, все еще потягивал свою первую Пина Коладу. Старик постепенно хмелел — рассеянный, он оставлял чаевые в огромных стопках монет, соскальзывая со стула каждый раз, когда смеялся.       Вид его морщинистого лица, раскрасневшегося от похотливого удовольствия, вызывал у Джонхана отвращение, и он размышлял — как вообще мог мириться с подобной низкосортностью. Он был одинок. Настолько одинок, что даже позабыл, чего на самом деле стоил — он продавал себя слишком дешево.       Было уже очень поздно. Джонхан взглянул на циферблат часов позади барной стойки и подумал о Сынчоле, спящем в его постели. Все в нем казалось неопределенным, полным обещания и ужаса.       — Я тебе наскучил? — промямлил мужчина заплетающимся языком. — Потому что таким шлюхам, как ты, нетрудно найти замену. Я мог бы заполучить любого, кого захочу; ты слышал меня. Любого.       Джонхан рывком поднял старика со стула, потянув его на себя за галстук. Он был красным и шелковым. Джонхан всегда ненавидел красный и все, что тот означал.       — Сегодня ночью тебе не нужно искать кого-то другого. Почему бы нам не пойти немного повеселиться?                     -                     Вону знал, что ему идет. Зеркало представило его новую версию — незнакомую и манящую. Еще до того, как вернуться обратно в спальню, он понял — кожаная куртка сидела чуточку слишком хорошо. Подводка делала его дерзким и непредсказуемым; он был самим собой и в то же время не собой вовсе. Раскованным и безрассудным.       Сначала Мингю не говорил ничего — лишь смотрел за тем, как Вону перешагивает через разбросанные в беспорядке вещи.       — Ты выглядишь здорово, — промолвил он.       Вону ощущал, словно оставил часть себя там, в общей ванной комнате, вместе с его аккуратно сложенной одеждой и списанными со счета очками. Зрение у него хромало — как и логика действий. Тот Вону, кто ненавидел других людей, не имел чувства собственного достоинства, тратил все свое время перед экраном компьютера, претерпел трансформацию. Теперь он полностью являлся созданием Мингю; его творением.       Между ними почти не осталось пространства. Вону прижали к стене: бежать было некуда.       Если ему вообще хотелось.                     -                     Было так чертовски хорошо, когда старик, спотыкаясь, доковылял до гостиничного номера и взвалил свое обмяклое тело на роскошную кровать king-size***. Еще лучше стало, когда он открыл бесплатное шампанское и отхлебнул прямо из бутылки, а Джонхан опустился перед ним на колени.       Мужчина по-детски захихикал. Капли напитка сбежали с растянутых в улыбке уст, и Джонхан расстегнул чужой ремень. А затем он намеренно замедлил движения пальцев.       Собравшись с духом, он наклонился вперед и крепко поцеловал его в пропитанные алкоголем губы. Вкус был отвратительный и всепоглощающий.       На это едва ли ответили взаимностью.       — Ты выглядишь таким сонным. Почему бы мне тебя не закутать? — ласково проворковал Джонхан. Он уложил пьяного старика в постель и накрыл его рухнувшую фигуру одеялом.       Джонхан спешно принялся приводить себя в порядок, перевязывая бант на блузке и пробегаясь рукой по спутанным волосам. Кошелек он подобрал с нарочитой осторожностью.       — Ты ведь не возражаешь, если я тут немного похозяйничаю, правда?       Джонхан набрал в кулак смятых банкнот.       Месть — она вызвала прилив адреналина и эйфории, сделавший его разум яснее, чем когда-либо.                     -                     Мгновение невыносимой тишины.       Губы Ким Мингю находились в сантиметре от его. А затем расстояние сократилось.       В конце концов у Вону не хватило духу сделать первый ужасный шаг — но хватило у Мингю. Зудящая тоска и жгучая жажда разлились по телу Вону — от кончиков пальцев до самых пят — и он ответил на поцелуй.       А потом больше, чем просто ответил.       Он развернул их двоих, поменяв местами так, что теперь к стене прижат оказался сам Мингю. Он был голоден, и он был отчаян. Руки Вону ощупывали тело Мингю вдоль и поперек, блуждая по таким местам, к которым он никогда и не мечтал прикоснуться.       Мингю издал стон.       Теперь ничто не могло их остановить — ничто в мире их бы не удержало.       Вону добрался до края футболки Мингю. Он стянул ее одним движением.                     -                     Пальцы Джонхана била дрожь, когда за ним захлопнулась дверь его дома. Он попытался пересчитать купюры, сложить их так, чтобы они имели хоть какой-то смысл, но это казалось бесполезным. Все и везде пылало с яркостью, подавить какую не представлялось возможным. Мир был живым — и он тоже.       Ощущение розового — горячего, обжигающего розового — вспыхнуло вокруг него.