Чернильный и бумажный боги

Чарльз знает, что Винсент мертв. Он понимает, что все кончено, но не прекращает искать белую макушку среди толпы прохожих. Каждый раз он напоминает себе, что Винсент умер, и сердце болезненно сковывает лед. Через пару месяцев он с ужасом осознает, что начинает понемногу забывать черты его лица. Его накрывает паника, когда Скарлетт настигает его, забивая последнюю крышку гроба. Он правда думает, что сходит с ума, когда во снах ему стала мерещиться та самая крыша. Чарльз видит Винсента, держит его руку, готовится сказать «не уходи», но не успевает и он выскальзывает, и как птица летит вниз. После таких снов Эйлер проводит по ощущениям самые долгие три минуты в его жизни, пока пытается осознать, где он и что есть реальность — сон или все-таки он, лежащий в кровати в холодном поту. В один из таких моментов он, наверное, и понимает, что был влюблен в Винсента и сжимается в клубок, закрывая покрасневшие глаза ладонями. *** Он снова видит крышу. Но теперь это не та сцена, где Винсент умирает. Они оба подходят к краю. Чарльз начинает репетировать, что же он скажет, но все мысли улетучиваются, когда Винсент улыбается ему и начинает отпускать его руку. — Стой, — пытается сказать Эйлер, хоть из него и вырывается один только хрип. Он цепляется рукой без перчатки в руку Винсента, не собираясь отпускать, и дергает его обратно за ограждение, когда тот начинает плавно подаваться вперед. Он удивленно оборачивается на Чарльза. — Зачем тебе становиться богом какого-то забытого мира, когда ты уже стал богом моего? — слова выходят такими же хриплыми, сдавленными, почти отчаянными. По мнению Эйлера они звучат как признание. И он отчаянно надеется, что не звучит жалко. Винсент сжимает его руку крепче и перешагивает обратно за ограждение. — Если так подумать, то белый — не такой уж и жестокий цвет, не так ли? — он мягко улыбается, и теперь Чарльз надеется, что именно это — его реальность, а не та, в которой он проснется в холодной постели с тупой болью в сердце. *** Когда он просыпается, ему вновь требуются долгие три минуты, чтобы прийти в себя. Он сжимает руку на постельном белье, и не найдя там руку Винсента, которая бы сжала его в ответ, хочет взвыть. Чарльзу его не хватает. — Ты проспал до двенадцати, — над кроватью дамокловым мечом написает Скарлетт Эйлер. У Чарльза пересохло в горле, когда тот понял, что таблетки закончились еще позавчера. Из горла вырвался хрип. — Ты жалок, — ему не нужно было смотреть на сестру, чтобы понять, что лицо ее перекосило в отвращении, ведь это было слышно и по голосу. Чарльзу было нечего возразить: в конце концов, Скарлетт Эйлер всегда права. Он на миг испытал невыносимое желание захлебнуться в ванной. Должно быть, он уже давно должен был сделать это, учитывая то, насколько он жалок. *** Он заснул с надеждой вновь увидеть Винсента. Не того, кто столько раз ускользал от него с крыши вниз. Он жаждал узреть того Вордсворда, что сжал ему руку в ответ и сошел с края крыши обратно к нему. Волосы Чарльза трепал теплый слабый ветер, солнце приятно грело лицо. Если прислушаться, он мог бы услышать пение птиц и гудение машин где-то вдалеке. Он не хотел открывать глаза и встречаться с тем, что уготовил ему мозг в этот раз. Он медленно вздохнул, затем выдохнул. Чарльз медленно поднял веки и тупо посмотрел перед собой. Его взору предстала пустая крыша. Ни Винсента, ни кого-либо еще. Куда же делся Вордсворд? Неужели Эйлер уже опоздал? Его сердце ускорило ритм, и он позволил себе коснуться груди поверх одежды. Оно билось так сильно, что Чарльз безо всяких усилий чувствовал его стук под черным свитером, а также так громко, что он слышал гул в ушах. Сзади его кто-то окликнул, хоть Эйлер и не был в этом уверен. Из-за шума крови в ушах он не расслышал четко ни голос, ни слова говорящего. Наконец, он обернулся. Он стоял в просторной белой кофте с рукавами, с пластырями на щеках и волосами, убранными в низкий хвостик. Прямо как в тот день, когда Чарльз не успел сказать «Постой». У Эйлера перехватило дыхание. В один миг стало тихо: не слышалось больше птиц, не гудел транспорт, вся кровь отхлынула от ушей, чтобы не мешать слушать Винсента. На миг он даже решил, что сердце прекратило биться, но прижав руку к груди Чарльз понял, что просто перестал ощущать его дикое биение. — Привет, — сдавленно сказал Чарльз. Сейчас это все, на что он был способен, ведь все его силы ушли на то, чтобы не расплыться в дурацкой улыбке. — Здравствуй, — Вордсворд мягко улыбался. Его волосы едва развивал ветер, и Эйлер подумал, что умрет, если не коснется его волос. И почему только он не подумал сделать это до смерти Винсента? Оу. Точно. Как же он коснется волос мертвеца, который приходит к нему во сне? Чарльза будто ударило под дых. Это не реальность. Винсент мертв и разлагается в гробу уже почти два с лишним месяца, а он тешит себя снами с его участием и придумыванием различных сценариев о том, что могло бы стать с ними, если бы Вордсворд остался жив. — Ты мертв, — ровно сказал он, откашлявшись перед этим, чтобы не хрипеть. — Да, — что-то в Чарльзе рухнуло. — Думаю, я любил тебя, — тихое признание сорвалось с его губ прежде, чем он успел подумать, уместно ли оно. — Да, я знаю, — Винсент тоже перешел практически на шепот, не прекращая улыбаться. — Знаешь, я думаю, моя теория была верна, — он мягко продолжил, опустив взгляд на свои руки и мыгко поглаживая пальцы. — Да? — Винсент почти не думал, прежде чем говорить. Слова вырывались сами собой, прежде чем он успевал думать. — Я долго думал, почему же я застрял в твоих снах. Сначала считал, что это могло быть наказанием за то, что я был слишком самоуверен. Возомнил, будто смогу стать богом, и был наказан нужной умирать каждый день. Переживать падение каждую ночь. Видеть тебя, распластанного в ужасе на бетоне крыши после того, как я пал, — Вордсворд усмехнулся, будто говорил что-то смешное, а затем поднял свой взгляд на Чарльза. — Но ведь я уже стал богом твоего мира, верно? Нечестно бросать одного верующего ради других, возможно вовсе и не существующих. Чарльз захотел задать сотни вопросов: «Так ты не уйдешь?», «Ты можешь видеть меня вне сна?», «Чем ты занят тут в одиночестве, пока я бодрствую?», но подумал, что все они не имеют значения. — Ты хочешь, чтобы я остался? — невинного вопроса Чарльзу было достаточно, чтобы сорваться. Он не знал, правда ли все это, но больше не мог. Скарлетт права: он и вправду жалок. Ему было тяжело без Винсента. Он забрался ему под ребра, проник в сердце и клетки тела, растекся в его крови. Каждый вечер он отчаянно желал ему написать. Иногда, когда Вордсворд ему во снах не являлся, Эйлеру снились кошмары. Смазанные, непонятные, но оттого жуткие. Он просыпался посреди ночи, писал Винсенту о своих переживаниях, но когда ответа не приходило, он вновь натыкался на ненавистное «был(-а) в сети давно» и лишался воздуха, вспоминая, где сейчас Вордсворд. — Пожалуйста, — он вновь издал тихий хрип, и испугавшись, что Вордсворд ничего не услышал и вот-вот вновь покинет его, протянул к нему руку. Винсент, казалось, услышал его. Он подошел и сжал его руку, утыкаясь в плечо лбом. — Знаешь, мы могли бы стать богами. — И как же? — измученно и саркастично усмехнулся Чарльз, хоть предложение его и заинтересовало. — Мы могли бы навеки остаться здесь, на крыше, в нашей собственной идиллии, если бы ты тоже… — Винсент замолк, крепче сжав чужую руку, будто боясь, что тот отпустит ее и откажется от возлюбленного. Чарльз не отреагировал. — Мы могли бы попробовать создавать и структурировать наши создания, как ты писал в своих историях. Сделали бы лестницу, чтобы спуститься и погулять по улицам, — Вордсворд усмехнулся. — Звучит прекрасно. Я давно интересовался тем, что же выйдет, если сделать гибрид кошки с птицей. Раз уж ты предложил, почему не попробовать? — он целует Винсента в макушку и сжимает его руку крепче, давая обещание. С чувством облегчения и легкой боли в груди он понимает, что следущее утро станет последним в его жизни. *** В одиннадцать часов вечера он приходит к реке. Сзади него маячит призрак Скарлетт Эйлер, которая напоминает, что он кретин, долбоеб и не умеет думать собственной башкой, но теперь это неважно. Он делает жадные глотки воздуха, стараясь как можно медленнее подходить к реке. Он растягивает свои последние минуты, пытаясь насладиться ими и запомнить, хотя раньше не старался ценить каждый момент своей жизни. — Чарльз, вернись домой, — в голосе Скарлетт Эйлер звенит сталь, но Чарльзу больше нет до нее дела. Он доходит до воды и ненадолго останавливается, прислушиваясь к ощущениям. Его глаза на мокром месте, сердце пытается выпрыгнуть из груди, вразумить Эйлера, внушить, что тот не хочет умирать, но теперь ему неважно. Он снимает кроссовки и врывается босыми пальцами в песок. Закрывает глаза, пытаясь вслушаться к окружающим его звукам. Никаких птиц, никакого теплого, ласкового ветра, никаких рук, сжимающих его собственную и никакого Винсента, только грозный, яростный и угрожающий голос Скарлетт Эйлер, его не родившейся сестры. Этих оснований хватает, чтобы он начал медленно входить в воду. — Чарльз, вернись, кому говорю! — Дома осталась мать, ты хоть раз о ней подумал? — А ну, ты, неблагодарный!… — Эйлер! Последний выкрик заглушила толща воды. Чарльз мысленно зовет Винсента, ему отчаянно хочется, чтобы тот в эту минуту был рядом и сжал его руку покрепче. Ему страшно, его всего трясет, но он продолжает заплывать дальше, дальше, дальше. В какой-то момент его накрывает паника. Он дергается пару раз, пытаясь всплыть, но останавливает себя и плывет еще дальше, еще глубже. Голос Скарлетт Эйлер все еще звучит в его ушах, и он хочет заглушить его. Он нуждается в этом. Он еще сильнее начинает паниковать, когда понимает, что воздуха безумно не хватает, а над головой только темная толща воды, которую он не успеет преодолеть, даже если очень постарается. Он пытается вздохнуть: раскрывает рот, отчаянно втягивает пузырьки растворенного в воде кислорода, но его не хватает. Он хватается за горло, дерет его, но ничего не помогает. Наконец он чувствует эйфорию, захлестнувшую его тело, и думает: «О, так вот какого это — умереть». Он чувствует облегчение и наряду с этим дикую тревогу, но успокаивает себя мыслями о том, что через пару секунд его перестанет это волновать. Через пару секунд он будет мертв, и за этим последуют два варианта: он может попасть к Винсенту, и тогда его это ни капли не будет волновать, а еще он может бессмысленно умереть, не встретившись с Вордсвордом, его богом, но и в этом случае он про все забудет и его все равно не будет это волновать. На задворках угасающего сознания он слышит, как Скарлетт Эйлер очень громко, даже отчаянно зовет его по имени. Он не понимает, почему та была так взволнована. «Все закончилось хорошо. Волноваться не о чем» — подумал Чарльз, закрывая глаза. *** Он вновь слышал шум воды. Его ноги игриво ласкал прибой, легонько касаясь волной и тут же убегая обратно в море. Он лежал на чем-то мягком, но не мог понять на чем. — Доброе утро, — сказал Винсент, и Чарльз понял, что он смог. — Доброе утро, — улыбнулся он в ответ, глядя снизу вверх на Вордсворда. Эйлер лежал у него на коленях. Чарльз подцепил его волосы, которые по ощущениям совсем немного отрасти, и пощупал их. «Мягкие..» — осознал он. Винсент улыбался ему. Чарльз тоже. Он поднял голову с его колен и сменил позу. Теперь Эйлер лег на бог и оперся на локоть. — Мы не на крыше, — заявил Чарльз. — Я не знаю, почему мы здесь. Может, теперь именно ты тут бог? Ведь ты, насколько я знаю, утоп. Вдруг именно этот факт повлиял на наше местоположение? Эйлер огляделся: вокруг него был пляж с желтым песком, на пальмах, стоявших чуть поодаль от берега, сидели чайки. — При жизни я хотел оказаться здесь, — задумчиво бросил он. Винсент сжал его руку, и Чарльз с удивлением осознал, что он без перчаток. Он не мог вспомнить, надел ли он их, когда собирался идти к реке. Быть может, их унесло водой, когда он умер? — Это проблема? — Вордсворд подбородком кивнул на чужую голую руку. — С тобой — нет. Винсент тепло улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать его. Легко, едва прикасаясь губами. Он зацеловывал раны Чарльза, извинялся за боль, которую причинил своим уходом и выражал соболезнования за то, что не был рядом в той схватке с собой и Скарлетт Эйлер в черной и холодной толще воды. Чарльз без труда даровал ему амнистию. Все закончилось хорошо. Горевать было не о чем. Тогда, в темной реке Эйлер пытался успокоится перед тем, как упасть в обьятья смерти. Теперь он говорил искренно.