швы и золото.

Я еле живой.

Ты все также красива.

***

Когда он был жив, здесь не было так тихо. Трещал воздух, трещали ее нити, безумие отовсюду. Насмешка от везде. Эфемерный огонь по своим, чужим и себе самому, бабочки на иглах во славу познанию. И абсолютный нигилизм. Признать его пеструю привлекательность - подписать себе приговор. Смертный, в золотой каемке. Когда он умер, тишина стала ощутимой. Напряжения расправилось и исчезло, поток слился в единую бесцветную полосу, прямую и мертвую. Аглая всегда была слепа на цвета, теперь же она перестала их слышать. Умеренность и равномерность затягивали на дно, заполняли легкие, бронхи и трахею, обматывали в кокон. Баланс вне опасности, ответвлений больше нет. Не о чем беспокоиться. Ну а собственную зияющую пустоту она утрамбует комками позолоченной пряжи, искусственной, как охемское небо, чтобы не перешло в язву. Когда его не существовало и еще тысячу лет назад, Аглая по-детски считала, что сможет оживить кукол. Ее маленькие швейки были красивы, но уж больно трагично молчаливы. Боги были способны влить осознанную человечность в пустые манекены, значит и она однажды сможет. О том, что до титанов ей еще дальше, чем ее швейкам до разговорчивости, Аглая даже не задумывалась. Еще тогда она, вероятно, перестала видеть разницу между людьми и богами. А потом перестала видеть совсем. Это вынудило ее замолчать, слова имели свойство сбываться, сбываться и убивать. Стирать богохульство даже из мыслей. Когда он предстал перед ней впервые, пламенно живое и неравномерно бьющееся сердце, Аглая пыталась нащупать в его душе что-то сродное с людьми из прошлого. Наложить память, подобрать чувства, найти точки соприкосновения и сшить тонкими нитями. По многолетнему шаблону. Чтобы знать, какую эмоцию из арсенала использовать. Он скривил губы, скривился нутром, извращенным и безумным, и поделился с ней презрением. Аглая молчала, она бы не призналась в том, что укол раздражение оказался слишком по-человечески ощутимым, даже если Кефал рухнул бы ей на голову. Когда он был жив, шум казался настоящим, убогим и безвкусным, но настоящим. Забавным. Однажды Аглая поняла, что ее дни схожи с бесконечно ткущимся гобеленом, каждый следующий стежок она знала равно также хорошо, как и предыдущий. Маленький, предсказуемый и меланхоличный цикл. Трясина, если смыть все золото. Но в какой-то момент чей-то смех стал отчетливо мешать. Аглая решила прислушаться. Когда Анаксагор умер, показав их странному миру самую искаженную божественную комедию (правду) и завершив исследование с платой во все имеющееся, ее сердце дрогнуло. На один удар, быстрый и некрасивый. Аглая давно забыла, какого это - не мерзнуть в собственном разуме, истончившемся и ржавом, какого это - не силой и нитями заставлять конечности двигаться, какого видеть сны, а не лишь темноту надуманно закрытых глаз. Всего на несколько мгновений - по летоисчислению для практически бессмертных - он заставил ее почувствовать жар, обжечься и увидеть насколько ярко способны гореть мысли. Всего на мгновение у нее захватило дух, и идеальное полотно красоты допустило ошибку. Когда он умер, Аглая подумала об иронии. Он тоже думал, она уверена, но это не имело значения. Что с их мыслей, если все пришло к финалу. Когда он умер, Аглае захотелось с ним поговорить, хотелось не ради мира, охемы или романтики, а ради маленькой Аглаи, ослепшей когда-то очень давно. Просто поговорить, хотя бы немного, без особой на то причины, наконец-то услышать все оттенки чужого разума. Но желания маленькой Аглаи умерли в тот же день, в который возродились желания Мнестии в ее теле. Ирония. День, когда он умер, был до странного обычным, никаких падающих небес и разрушенных миров. Он исчез еще более тихо, чем кто-либо мог ожидать. В тот день Аглая пряла. Ее изделие было похоже на одно из созданий Керкес, но более хрупкое и острое, тонкое разрушение сознания. В тот день Аглая, всего на мгновение, позволила себе заменить нити в собственной пустой душе сожалением и благодарностью. После же укрыла их золотом. Потому что времени у нее не осталось (а было ли вообще? Странно это, когда ответить, даже безобразной едкостью, больше некому). Завтра начнется новый виток безумия, до него еще пара часов, еще немного времени на такую некрасивую тоску. Теперь, когда его нет… …что же, настал ее черед умирать.  Близится завершение их пьесы с декорациями ценной в целый мир. И возможно, лишь возможно, в следующей жизни им не придется накладывать швы на ненависть и ложь.