Архангельские способы лечения сердечных ран

Закатное солнце скользит по невысоким березкам, сопровождая лучами уверенные шаги мужчины сквозь тени трепещущих крон. Гнус в августе зверствует; последние часы перед закатом безветренны, вот где ему раздолье. Широкую улицу пересек скот: полные вымя пузатых кормилиц, блеяние спешащих овец и коз, игры телят. Тарас Петрович, кусая пожелтевшую травинку, с уважением пропускал процессию. У соседнего дома гоготали гуси, он невольно представил подле него Анастасию в образе крестьянки, от чего стало и больно и светло — отвернулся, отмахнувшись от гудящего слепня и воспоминания. Небрежно кивнул пастуху, снимающему дырявую шляпу, заискивая перед начальником. Он еще не шибко привык к всеобщему уважению, 20 лет назад этот пастух оттаскал его, за то что малец вздумал корову подоить, а ему, пацану, уж больно пить хотелось! Родительский дом стоял поодаль центральной улицы, между деревенской частью города и купеческой каменной; он был дородный, выносливый, широкий, старого образца — ровно как его хозяин Петр Афанасьевич Смолокуров.  Тарас взглянул на старую изгородь, подпертую новыми досками, узкое окно в подпол, из которого началось его приключение в столицу. Разве знал он тогда, чем оно закончится? Разве он хотел поменять судьбу и остаться в этой темнице? Нет. Вот и сейчас, чувствуя себя в подполе, он все чаще задавал вопрос: подчиниться воле судьбы или как раньше пойти супротив? На большом почерневшем крыльце за оградой дома сидела мать. Ее ярко голубые глаза в отяжелевших веках смотрели куда-то вдаль, на солнце, не глядя, она ловко вязала лук, создавая из него толстые косы для хранения на зиму. — Здравствуй, маменька,— окрикнул Тарас, прикрывая за собой резную калитку. Он был не частым гостем в этом доме. Не сколько детские воспоминания ослабляли его здесь, сколько царящая в каждом уголке отцовская воля.  — Здравствуй, Тарас! Не ждали! Давеча уху поставила, останешься отужинать? — Не суетись, мам.  Батя дома? — Нее, удить налима пошли с соседом в ночную. Голодный ведь! Не захаживаешь совсем… — Не жалуюсь на питание, хоть здесь не столичные харчи, а все же привычное животу. — Я бы и на службу тебе занесла пирожков, как ты любишь, сахарных пшеничных. — А есть? — Есть. Положу? Тарас улыбнулся, невесело, но примирительно. — Сиди. Таких в Петербурге не привелось попробовать, скучал. Хоть надо признать, каких там явств только нет. — А что, Настенька не пекла пироги? Я бы научила ее, коли приедет. — Мам, не нужно уже, пустое, — досадливо отвернулся мужчина. — Присядь.— Тарас повиновался. Нагретое за день дерево приятно грело тело. Да и не помнил он, сколько безмятежных часов он видел в этом суетном дне.  Мать отложила крутить вязанки из лука и заглянула в лицо сыну. Тарас поморщился — этот взгляд вынимал из глубин души самые сокровенные чувства, которые он так умело прятал последние месяцы. Мать смотрела со спокойной любовью и пониманием. Шершавая морщинистая рука легла на кисть полицейского.  — Болит, сыночка?— тихо спросила она. — Что? —Тарас свел скулы и брови от забытого чувства, пулей прострелившего сердце.  — Болит вот тут, сынок? — повторила женщина, постучав по груди.  Щемящее болючее, такое памятное. Как сложно ему приходилось первые годы в столице с его северным акцентом, с его доверчивостью, как долго его полировала суровая жизнь, и как часто он в минуты отчаяния мысленно повторял это мамино: «болит, сыночка?» ; от чего так хотелось скулить дворовым псом, но вместо этого, он лишь крепче кусал шерстяное одеяло по ночам. Он привык, что болело всегда: болело от несправедливости законов, от жестокости людей, от отсутствия близких рядом. А потом наладил выпивать рюмку водки — это было как-то взросло по-мужски. В теле мигом легчало, становилось теплее, а душа? А что душа — она привыкла терпеть и огрубела. Поэтому события, произошедшие с его невестой Настей, были абсолютно в его картине мира — боль, страдания, преодоления. Неожиданное счастье повергло его в шок. Перевернуло его мир. Заставило задать вопрос: неужели больше не нужно страдать? Но он не знал как это, не страдать. И сейчас, эта вкрадчивость забытого материнского голоса так близко подобралась к его ранам, которые он не мог запить водкой в допустимых для жизнедеятельности  дозах, что подбородок лихорадочно затрясся, и жестокий начальник уткнулся как ребенок в мамину ладонь. Глухо скуля, кусая губы и не произнося слов. Ладонь пахла землей, луковой шелухой и родным, от чего хотелось рыдать в голос. На голову опустилась вторая рука, мягко водя по волосам, мать запела знакомую песню: «Я-то нигде дружка да не вижу, Да ни в долинах, да ни…ой, да ни в лужах. На беседы, дружка, вечером… Ой, со беседушки да милого Да унимала я но…ой, да ночевать . Унимала дружка ночевать … — Ой, ты-то ночуй-ко друг любезный, Да ночуй ноченьку, дружок у меня…» Тарас рыдал. Его бессознательное вырвалось наружу с такой неведомой силой, что остановить этот порыв сознанием пока не представлялось возможным. Движение рук мамы, гладящих его волосы были так похожи на руки любимой, часто внимательно касающиеся его предплечья. Все лишения, вся несправедливость этого мира сдавила грудную клетку, лишач брони. — Мама ,— лепетал он, сквозь слезы, — что ж я делаю то? Мама продолжала петь, как будто не слыша, приобнимая сына за спину и покачивая в такт песни: «Ночуй ноченьку дружок у меня…. — Ой, я-то радешенек да остаться, Да боюсь до свету ой, мила, просплю. Утром рано дружок розбужу … Ой, я-то с-по утренней да зорюшке  Да миленькой далеко далече спровожу…» — Что ж я делаю, дурак, — тихо повторял Тарас. — Живешь, душа моя. Учишься. Зреешь. Тарас поднял красные глаза, затихая. — Ты это, мам, бате не.. — Не скажу. Что ему бревну старому до этого?  — Я не… — Ты у меня с сердцем, Тараска, — перебила женщина,— вот и не запамятовай про это. Сердце оно должно открытым быть, хошь у тебя служба, что не всякий раз впускать в сердце можно, но любовь.. — Да какая любовь, мам, теперь, — снова попробовал принять оборонительную позицию сын, оправляясь от эмоций. — Самая человеческая. Если есть любовь, ее негоже из сердца гнать, Тарас. На что отец у тебя черствый горбыль, так и то, сокрушается, мол, это он вам все испортил. Ты уж его оправь, ведь в могилу ляжет виноватым! Говорит, жизнь тебе сгубил . — Что он вздумал. Я сгубил, вот этим ртом и этой головой. Тепереча что, — во второй раз вытирал платком лицо Тарас. — что!  Почтовые каждый понедельник в столицу идут, и по средам Митрофан возит товары. Ты бы передал что. Чего понапрасну казниться. — Я ведь пела, Тарас. Дюже красиво пела, — вдруг вспомнила она. — Ты и сейчас вон за душу берешь …  — Сейчас что. Хриплю, как чайка сытая. А отец знамо что, в 20 как посватал меня, так и того… песни мои кончились. Как я скучаю, как была бы счастлива годок другой лишний попеть. Она пусть поет у тебя. Позволь ей петь, не за то ли ты выбрал такую. Молчали. Последние лучи солнца скрывались за лесом, окрашивая дома в цвет любимого платья Анастасии Андреевны, в котором она впервые позволила проявить к нему чувства. — Бумага есть в доме? — У отца в кабинете. — Туда ж нельзя без него… — Будет тебе, вчера в верхний ящик клала. Тарас поднялся со ступеньки и поцеловал маму в темечко. «Главное управление внутренних дел  Замминистру Виноградову ПС Ваше высокоблагородие! Прошу вашего разрешения освободить меня от службы полицмейстера города Архангельск и назначить в Санкт-Петербург, в любой одобренной вами должности по личным обстоятельствам, не терпящим отлагательств.  С уважением, преданный Вам и отечеству, Смолокуров Тарас Петрович»