you've fermented in my bones

      — На колени, — говорит Эллиот. Его голос хриплый, с нотками грубости. Это не типичная грубость – не нарочитая, излишняя и надломленная, а горячая, резкая и тяжелая.       Тайрелл знает, что это не тот тон, который можно проигнорировать. Не то что бы он проигнорировал любого Эллиота…       Это, однако, его любимый Эллиот. Эллиот, который раздает приказы с уверенной ухмылкой. Эллиот, который разработал план по уничтожению мира за пару месяцев. Эллиот, который гениален – чертовски гениален, где-то за пределами понимания Тайрелла – пишет код и разбирает проблемы, на решение которых Тайрелл мог бы потратить целую вечность и по итогу не разобраться.       Эллиот, который блестит на солнце, как битое стекло или лезвие ножа, или остекленевший…       Он с необычайной легкостью падает на колени. Пол грязный. Его брюки стоят дороже, чем дом его детства в Швеции, они будут испорчены. Он купит новые. А еще новую рубашку и пиджак под них.       — Ну? — подталкивает Эллиот, смотря на него сверху вниз.       Его глаза блаженно закрываются, когда Тайрелл сразу заглатывает всю длину. Эллиот запускает пальцы в его волосы, и это отнюдь не нежно – короткие ногти впиваются в кожу головы, крутят пряди и дергают, и, черт возьми, Тайрелл позволил бы ему вырвать волосы с корнем, если бы тот захотел.       Эллиот отводит его голову назад, когда приближается к своему освобождению; Тайрелл может определить это по его сбившемуся дыханию, по тихому, неразличимому бормотанию себе под нос. Он кончает, попадая брызгами на лицо Тайрелла, его грудь.       Тайрелл все еще мучительно возбужден, но Эллиот не прикасается к нему, никогда не прикасался.       Эллиот выдыхает, не открывая глаз. Тайрелл думает, что сейчас он невероятно красивый – расслабленный, раскованный, поразительно ясный. Затем его глаза приоткрываются, находя Тайрелла внизу, и самодовольные искры в них полностью соответствуют ухмылке в уголках его рта, как будто Тайрелл – просто винтик в его великой игре, как будто Тайрелл всегда играет ему на руку, что бы ни делал.       Словно Тайрелл – насекомое, которое можно раздавить каблуком.       Если бы кто-нибудь другой посмотрел на него так, Тайрелл бы его уничтожил.       Эллиот слегка наклоняется, вновь запускает руку в волосы Тайрелла и запрокидывает его голову, чтобы поцеловать. Тайрелл доверительно закрывает глаза, отдается этому.       Вероятно, именно так он предпочел бы умереть – на коленях, с языком Эллиота в своей глотке. Джоанне было бы стыдно. Но, если бы Эллиот вынул пистолет, который держит за поясом джинсов, когда он в таком состоянии, если бы Эллиот взял этот пистолет и прижал его к виску Тайрелла, Тайрелл умер бы счастливым.       Но нет ни пистолета, ни пули, от которой мозги Тайрелла разлетелись бы по грязному полу склада, есть только Эллиот, отстраняющийся от поцелуя, но удержавший хватку в его волосах, и Тайрелл, растерянно моргающий, все еще с открытым ртом, потрясенный и нуждающийся во всем, что может ему дать человек перед ним.       — Пошли, у нас есть работа, — Эллиот ухмыляется.