Вкус запретного

Ночь была густой и тягучей, словно мед. Где-то вдалеке шумела река, и слабый свет фонаря качался у входа в пристань Лотосового залива. Цзян Чэн стоял, опершись на стол, и молча смотрел на Вэй Ина, который, ослабив пояс, сидел на коленях перед ним, взгляд опущен, ресницы дрожат. — Ты сам это начал, — голос Цзян Чэна был хриплым, тяжёлым от сдерживаемых эмоций. — Теперь отвечай за свои поступки. Вэй Ин вскинул на него глаза, полные вызова и одновременно покорности. Он хотел дерзить, хотел разорвать эту тяжёлую тишину лёгкой шуткой — как всегда. Но вместо этого без слов поднялся, подойдя ближе, почти прижимаясь к брату. Лотосовый аромат, смешанный с горечью алкоголя, ударил Цзян Чэну в ноздри, сводя остатки здравого смысла на нет. Цзян Чэн грубо обхватил Вэй Ина за подбородок, заставляя его смотреть в глаза. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, — прошептал он и, не дожидаясь ответа, припал к его губам. Поцелуй был жестоким, полным ярости и сдержанной страсти. Вэй Ин застонал в ответ, позволив себе утонуть в этом запретном ощущении, в этом чужом, но таком желанном касании. Губы Цзян Чэна сминают Вэй Ина с такой силой, что тому остаётся лишь задыхаться под его натиском. Он вцепился пальцами в ткань его одежды, чувствуя, как тепло брата обжигает даже сквозь несколько слоёв ткани. Цзян Чэн рванул пояс на талии Вэй Ина, распуская его одним резким движением. Одежда осыпалась вниз, оставляя его почти обнажённым под его жадным взглядом. Тёмные волосы Вэй Ина рассыпались по плечам, кончики прилипли к влажной от поцелуев коже. — Ты мой, — Цзян Чэн прошипел эти слова сквозь стиснутые зубы и прижал Вэй Ина к ближайшей стене, вбивая горячее тело в прохладную древесину. Его ладони скользнули по обнажённой спине, изучая каждую линию, каждый дрожащий мускул. Вэй Ин застонал, выгибаясь навстречу. Его дыхание сбилось, а тело само тянулось к брату, жаждая большего. Каждый его вздох, каждый стон только сильнее разжигали пламя, давно пылавшее в груди Цзян Чэна. Он прошёлся губами по шее Вэй Ина, оставляя влажные, горящие поцелуи, кусая нежную кожу там, где особенно сладко было слышать его всхлипы. Вэй Ин почти плакал от ощущения — смесь боли и наслаждения сводила его с ума. Цзян Чэн скользнул рукой ниже, обхватывая бедро брата, приподнимая его. Вэй Ин послушно обвил его бёдрами, цепляясь за него так, словно без этого прикосновения мог исчезнуть. — Цзян Чэн... — сорвалось с его губ, едва слышно. Им не нужно было слов. Их тела говорили за них — требовательно, жадно, будто наверстывая все запреты и страхи, которые долгие годы держали их врозь. Вэй Ин цеплялся за плечи Цзян Чэна, чувствуя, как его собственное тело предаёт ему — таяло в руках брата, стонало от одного только прикосновения. Цзян Чэн держал его крепко, словно боялся, что тот сорвётся, исчезнет в ночи, если ослабить хватку хоть на миг. Он прижал Вэй Ина к себе, грудь к груди — так плотно, что не оставалось ни капли воздуха между ними. Его ладони исследовали разгорячённую кожу брата: жадные, нетерпеливые, но всё ещё странно бережные, как будто под всей этой грубостью таился страх — потерять. Тела терлись друг о друга, скользя от пота и жара. Каждый новый толчок бёдер Цзян Чэна выбивал из Вэй Ина короткие прерывистые всхлипы. Их движения были вначале резкими, почти яростными, но с каждой секундой страсть приобретала другую окраску: медленную, глубокую, будто они пытались запомнить каждый изгиб друг друга. Цзян Чэн впился губами в шею Вэй Ина, оставляя за собой алую дорожку засосов. Вэй Ин запрокинул голову, раскрываясь навстречу, дрожа всем телом от наслаждения. Его ногти впивались в спину брата, оставляя тонкие царапины на коже — мелкие знаки, как клейма: «мой». — Вэй Ин, — сорвался голос Цзян Чэна, тяжёлый от эмоций. — Ты сведёшь меня с ума... Вэй Ин в ответ только стонал, его губы искали поцелуй, терялись в жарких ласках. Всё вокруг померкло — остались только их обнажённые тела, сцепившиеся в едином ритме, и сердца, стучащие в унисон. Толчки стали медленнее, глубже. Цзян Чэн двигался в нём так, будто хотел прожечь каждую клетку его существа, вбить в память это ощущение навсегда. Вэй Ин отвечал ему всем своим телом — горячим, покорным, но полным скрытого упрямства, которое всегда сводило Цзян Чэна с ума. И в этом слиянии было всё: желание, злость, нежность, отчаяние. Всё, о чём они молчали годами. И когда их тела наконец сорвались в один разрушительный оргазм, казалось, что мир вокруг них взорвался вместе с ними — ослепительно-белым, нестерпимо ярким. Вэй Ин обмяк в руках Цзян Чэна, тяжело дыша, прижавшись к его груди. Цзян Чэн провёл пальцами по его мокрым волосам, тихо, почти беззвучно шепча его имя, словно молитву.

***

Тишина опустилась над пристанью, прерываемая только редкими всплесками воды за окном. Комната, насквозь пропитанная запахом пота и лотосов, казалась отрезанной от мира. Цзян Чэн не сразу позволил себе ослабить хватку. Он держал Вэй Ина на руках, чувствуя, как тот тяжело дышит, как его сердце всё ещё стучит в такт собственному. Волна нежности захлестнула его так внезапно, что он сам удивился. Он осторожно опустился на циновку, прижимая Вэй Ина к себе, словно оберегая от невидимой угрозы. Тот почти бессознательно устроился у него на груди, подрагивая в лёгкой дрожи. Его пальцы, всё ещё слабо цеплявшиеся за ткань на плече Цзян Чэна, ослабли, но не отпустили. — Цзян Чэн... — голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Ты... всё ещё сердишься? Цзян Чэн усмехнулся себе под нос, горько и нежно одновременно. Он опустил голову, губами коснувшись влажных волос Вэй Ина. — Я всегда зол на тебя, — прошептал он. — И всегда хочу тебя. Вэй Ин тихо засмеялся, уткнувшись носом ему в шею. Его лёгкий, беззащитный смех пронзал сердце Цзян Чэна больнее любого меча. Они лежали так долго, пока их дыхание не выровнялось, пока жара тел не начала остывать. Цзян Чэн, не отпуская брата, нащупал рядом упавший на пол плащ и накинул его на их обнажённые тела. Вэй Ин сонно шевельнулся, забираясь ближе, почти вжимаясь под кожу. — Не отпускай... — пробормотал он сквозь сон. Цзян Чэн сжал его крепче, уткнувшись носом в макушку. — Никогда, — сказал он тихо. И, закрыв глаза, позволил себе впервые за много лет почувствовать: он дома. Там, где всегда был — в руках того, кого ненавидел и любил сильнее собственной жизни.