Цикл

Верхний слой Неба был окрашен, в тот час, в цвет расплавленной меди. Гигантские облака, похожие на клубы дыма от невидимого костра, лениво проплывали над храмом-Гнездом. Их тени скользили по чёрным барельефам, изображавшим архи времён Первых Циклов. Но сейчас здесь, в ячейке-соте под куполом храма, царил полумрак. Лишь тусклый луч пробивался сквозь трещину в своде, освещая три кожистых яйца. Они лежали в углублении, выстланном перьями взрослых архи и серебристым мхом, что рос только на летучих островах. Одно из яиц дрогнуло. Тонкая трещина побежала от тупого конца к острому, выпуская струйку тёплого пара. Внутри что-то заскреблось — крошечный яйцевой зуб проклёвывал путь к свободе. Густое и вязкое чувство, обволакивающее каждую пору на ещё не сформировавшейся коже. Каждая линия формировала будущие тело. Каждый зачаток приводил к новому. Все вело к первому ощущению. Скорлупа поддалась с тихим хрустом, и в мир выпал комочек мокрых чёрных перьев. Птенец не был беспомощным. Его жёлтые «ушки» — пучки пуха над глазами — слипались от остатков эмбриональной жидкости. Он тыкался пастью в каменное дно гнезда, инстинктивно ища тепло… Первое, — тепло. Скорлупа, гибкая и упругая, сжимала его тельце, как объятия невидимой матери. Внезапно давление ослабло, и холодный воздух ударил в лёгкие. Он закричал. Не голосом — архи рождаются немыми, — а всем существом: всплеском синего страха, серого голода, неосознанной зеленой тоски. Мир ответил ему волной тепла. Первой вернулась мать. Её белоснежное оперение мерцало в луче света. Осторожно поддев птенца под брюшко, она перевернула его на спину и начала чистить — тёплый язык счищал остатки скорлупы, стимулируя кровоток в слабых лапках. Птенец пискнул, впервые ощутив прикосновение воздуха к коже. Где-то в глубинах Массива, коллективного разума, зародилась новая искра. Ещё не мысль, но уже не хаос. Его подхватили когти, чёрные, осторожные. Его сгребли одной парой крыльев под себя, а вторая накрыла теменью и его, и оставшиеся яйца. Хвост обвил в более надежные обнятья… Он после увидел, — жёлтые перья собрата, мерцающие в полумраке яслей. «Ушки», — прошелестело где-то на краю сознания. Позже он узнает, что так называют пучки перьев на голове птенцов. Но тогда был лишь инстинкт: потянуться к теплу, спрятаться в пуху родича.

***

«Ясли» напоминали раковину — округлую нишу в стене храма-Гнезда, устланную пережёванными водорослями и перьями. Глубоко в недрах гнездовья. Здесь пахло солью и чем-то кислым. Он и ещё двое птенцов прижимались друг к другу, черные комочки с жёлтыми метками на головах. По ночам, когда ветер выл в узких коридорах, они слышали Песни — вибрации, исходящие от стен. Массив говорил с ними на языке дрожи — кое-как доводя до неразумных детёнышей свои мысли, учил важному: Жмись к братьям. Не высовывайся. Жди. На восьмой день он впервые увидел свет. Луч пробился через щель в своде, и чёрные птенцы замерли, задрав головы. Что-то щёлкнуло в его груди — смутное воспоминание о крыльях, рассекающих облака. Он потянулся к солнцу, но родитель аккуратно прижал его чешуйчатую мордашку к полу. Не время. Кормили их странно. Взрослые архи — не родители, а чужие, приносили в зобах полупереваренную рыбу и передавали уже родителям. Птенцы, еще особо не слышащие Массив, спорили за еду, тычась пастями в полу раскрытые рты матери. Еще нет в птенцах того важно среди Архи — единства и смирения. Он научился есть первым: подползал, хватал мать за кончиа носа и настойчиво добивался кормёжки, а родитель Архи после прикрывал его телом и кормил остальных. Жёлтые «ушки» сливались с тенью, делая птенца невидимым во тьме под крылом взрослого. Дни сливались в череду тепла, писка и смутных вибраций. Птенец научился различать тени родителей и чужих архи еще не понимия — нет чужих в Массиве, приносивших с кормом — блестящих рыбок с прозрачными плавниками, которых они отрыгивали прямо в его пасть. Иногда, сквозь щель в ячейке прорывался ветер, принося запахи, от которых дрожали ноздри: горьковатую пыльцу небесных цветов, солёный душ океана Архея, сладковатую вонь гниющих плодов с островов-бродяг. Открылись глаза — круглые, как чёрные бусины, с едва заметной синей каймой вокруг зрачков. Мир предстал в пятнах света и движения: мелькание родительских крыльев, мерцание мха, танцующие блики на влажных стенах. Птенец — теперь уже покрытый густым чёрным пухом с жёлтыми мазками над глазами — впервые услышал Песню. Это был не звук, а вибрация, пробежавшая от кончика хвоста до темечка. Массив проснулся. Тысячи голосов запели в унисон, сливаясь в гул, подобный шуму водопада. Родители встали по бокам ячейки, расправив крылья. Их перья дрожали в резонансе с древним ритмом. Птенец неуклюже поднялся на дрожащие лапы. Что-то щёлкнуло в его груди — инстинкт, старше памяти вида. Взрослые ушли. Он шагнул вперёд. И упал. Он упал вниз под диктовку инстинкта, царапая брюшко о шершавый камень. Где-то позади пищал брат, но оглядываться было нельзя — воздух звенел от предупреждений: Ползи… Он больно ударился о камень, но Песня звала снова. Второй шаг. Третий. К 30-му шагу он дошёл до края ячейки, где открывался вид на внутренний двор храма. Здесь, среди колонн, покрытых петроглифами, копошились десятки таких же птенцов. И он как и многие ему подробные бросились от яслей подальше. Словно теперь идет выборка, кто достоин дожить до взрослого состояния? Он полз, ориентируясь на запах моря. В конце многочисленных и многоярустных тоннелей ждала ячейка. Голод заставил его двинуться вниз. Лапы цеплялись за выступы, крылья-обрубки беспомощно трепыхались. В какой-то момент он сорвался, кувыркаясь в пустоте, но упругий мох смягчил падение. Здесь, на дне колодца, пахло по-другому — прелью, потом и чем-то металлическим. Птенец тыкался в камень, пока не наткнулся на липкий шарик. Взрослый архи — глайдер с крыльями длиннее тела — отрыгнул перед ним комок полупереваренной пищи. На вкус это было похоже на рыбу, смешанную с ягодами и… горечью пепла. Птенец проглотил, не раздумывая. Где-то в Массиве дрогнула нить, связывающая его с сородичами. Здесь он провёл следующие две недели, слизывая со стен лишайник и ловя жуков, залетавших через вентиляционные щели. Иногда взрослые архи приходили кормить, но никогда не задерживались надолго, если ответа от птенца, в виде мыслеобраза, не поступало. Ты должен научиться, — говорили стены. К трём месяцам он стал слётком. Его чёрное оперение сменилось на пепельно-серое, лишь «ушки» остались жёлтыми, как два солнечных блика. Когда его перья сменились с пуха на жёсткие опахала полностью. Его позвали, — Наверх. Он уже мог взлететь до своей ячейки, уже бледные «ушки» остались как память о детстве. Теперь его дни состояли из патрулей внутри храма, где ветер свистел в трещинах, напевая забытые мелодии. Нижнеярусная Ячейка была покинута. Он повторил марш-бросок, что уже был совершен, чуть погодя. Только теперь не вниз, а вертикально вверх. Помещение гнезда, оказалось открывало ходы наружу, во внешний мир — внизу бурлил океан, вверх уходила бесконечная стена Гнезда. Он совершил первый прыжок. Ветер подхватил его, швырнул в сторону, но цепкие когти впились в выступ. В тот миг Массив впервые заговорил с ним напрямую. Не вибрациями, а… картинкой. Вспышкой памяти, не его памяти: стая архи, танцующая в циклоне, крылья, сложенные в идеальную спираль. Он научился читать ветер — понимать, где спрятаны восходящие потоки, как нырять за рыбой, не замочив перьев. Иногда он замирал, наблюдая, как средние архи танцуют в небе — их движения напоминали падающие листья, подхваченные вихрем. Массив шептал обрывками знаний: как ловить восходящие потоки, как отличить дружественный остров от хищного скатообразного Цэтуса. Ветер принёс запах грозы. Скоро начнётся сезон штормов. Серость ушла, а перья стали полностью белыми. Крылья наполнились силой. Итак, ему исполнился год. Однажды ночью он проснулся от странного импульса. Тело горело, в груди что-то пульсировало, требуя движения. Он взлетел, не понимая почему, и увидел стаю себе подобных. Чем-то заведённых. Массив молчал, но в его сознании всплыли чужие воспоминания: кольца из перьев, совместные полёты, обмен едой. Другой Архи, что был, крупнее и постарше, пикировал у подножия Гнезда, пытаясь достать поймать юркого Лентовичника. Тогда, Он схватил полупрозрачного угря — Лентовичника и бросил к своим задним лапкам, приглашая. Все четыре крыла, словно веера. Когда фон окрасился желтым, Архи постарше повторил вертикальную стойку сородича, принимая ухаживание. Позже, когда они грелись на рассветном солнце, он ощутил лёгкий толчок в сознании — крошечную искру чужого «я». Так начинались квази-пары. Через неделю она привела его к выемке. Здесь пахло плесенью и старыми костями, но самка методично вычищала угол челюстям, готовя гнездо. Он принёс ей веточек, девять раковин и дохлую медузу — всё, что смог найти. Она приняла дары, и они три дня просидели, прижавшись боками, пока Массив не прислал одобрение — тёплую дрожь в кончиках крыльев. Яйца оказались липкими и мягкими, как желе. Всего два — идеальные сферы с перламутровым отливом. Она высиживала их, почти не двигаясь, а он таскал еду. На восемнадцатый день скорлупа затрещала. Два чёрных комочка с жёлтыми метками вывалились наружу, слепо тычась в камень в поисках пищи.

***

Он наблюдал, как самка аккуратно подталкивает птенцов к яслям. Массив пел сейчас особенно громко, наполняя тоннели вибрациями древних ритуалов. Когда птенцы скрылись в тёмном проходе, самка взмахнула крылом и улетела. Он последовал за ней, зная, что больше не вернётся. Их роль закончилась… Теперь он летал с южными ветрами, ловил рыбу для чужих птенцов и иногда — в тихие рассветы — вспоминал тот первый луч света в яслях. Массив постепенно наполнял его сознание Песнями предков. Возможно, именно эти песни и тот первый свет он и передал своим детям — два жёлтых пятнышка во тьме, тянущиеся к солнцу. Малые Архи не разумеют, а только чувствуют…