29 Февраль

Что-то внутри мне говорит, — что я снова живу в голове.

      Что-то странное происходит в жизни Джона, только что — он пока не понимает. Такие странные дни и ночи; кровать странная, стул странный, квартира странная — всё странное. Лёгкость и некая воздушность куда-то уходит, ему не нравится это чувство. Лучший друг, который загремел в психушку по убийству, некая пустота и личностные переживания внутри, резко вернувшиеся и напоминающие о не сбывшихся мечтах, — всё это так давит. Ранее лёгкий, тёплый и нежный зимний свитер больше не отдаёт этим всем, от него больше не чувствуется то неосязаемое родство, какое ощущалось постоянно. Та нежная теплота, напоминающая самые крепкие и трепетные объятия, больше не ощущается, всё стало таким… чуждым… Все эти эмоции и чувства вкупе создают ощущение, будто ты сорван не с той грядки, как все.       Недавно звонили Линч с Лили: спрашивали, как дела, но, ограничившись парой бросовых слов, по типу: «Всё нормально?», «Да, а вы как?», «Да нормально.», разговор был окончен. Непривычно это… и крылышек особо-то и не хочется. Дни стали какими-то… однотипными? неинтересными?.. Поход в магазин за любимыми вкусняшками больше не вызывает ничего, разговоры случайных людей больше ничего не вызывают, да даже ссоры тех самых бесячих соседей, которые каждую ночь своеобразно разговаривают друг с другом.       Такой период в жизни Джона уже был. Тогда он поехал в отдалённую лесную глубинку, заперся в деревянном домике, и принялся писать свою книгу. Тогда его из этого состояния вывел на тот момент ещё неизвестный сумасшедший с камерой, который в итоге уже как с десяток лет является его лучшим другом. А сейчас всё другое, ситуация другая. Он не знает, как поступить, но мысль о том, что тогда ему помогло написание книги, не даёт покоя. «Может быть, снова попробовать написать книгу?» — именно таким вопросом задаётся наш несостоявшийся писатель. Все эти размышления, приумноженные в десятки и сотни раз, неугомонно терзали его сознание, заставляя, кажись уже действительно, «жить в голове».       В однокомнатной квартире, будто сошедшей с той смешной картинки «комната жениха», немягкая, неудобная, скрипучая кровать, так негармонично стоящая в углу помещения, так неудобно лежащая на ней подушка, так уродливо скомканное мятое одеяло, давно требующее стирки, и так неприятно скомканная белая майка. В голове одни мысли, мысли и ещё раз мысли, которые бесконтрольно заполняя всё сознание ограничивают хоть какое-то адекватное мышление. Попытка просто полежать не увенчалась успехом, поэтому надо вставать. Через огромное «не хочу», Джон поднимается с кровати; на стене ковёр; над головой периодически мигает дешёвая люстра, включающая в себе лишь одну лампочку, свет которой так неприятно растягивался от астигматизма в глазах, и, по-хорошему, эту лампу стоит наконец сменить. Тапочки были «очень эмоционально» проигнорированы, а вот уже очки, как раз являющиеся "гаджетом здравого видения на мир", были с охотой подобраны с рядом стоящей, скосившейся в сторону, как Пизанская башня, тумбочки.«Какая же ужасная планировка в этой комнате» — мысль, проскользнувшая в голове, вновь давала понять, что в этой скучной квартире, да и в этом безгоризонтном мире не осталось ничего святого. Человек, полный апатии, идёт на кухню кипятить чайник, уже мысленно готовясь заваривать себе сладкий чёрный чай, и делать себе самые стандартные бутерброды из батона и колбасы. «Всё какое-то неправильное, всё не так…».       Из открытого холодильника достаётся колбаса, а из нижнего ящика достаётся упаковка хлеба. В руку проскальзывает рукоятка кухонного ножа, который похож на ручную пилу ещё. Проведя в ожидании вскипятившегося чайника пару минут, нарезав хлеб и колбасу, а после сформировав из получившихся продуктов цельный, когда-то желанный при одном только виде бутерброд, кипяток наконец был залит в железную кружку с покрашенным в чёрный цвет ободком. «Хах, всё так пропитано типичным русским колоритом в квартире Джона… Смешно, ха-ха» — Какое же особенное отчаянье и неутолимый дискомфорт царят в этой квартире сегодня, кажется, будто нигде на планете сейчас нет такого же настроения, ни в одной квартире, ни в одной комнате самого депрессивного подростка, ни в одной палате пациента с биполярным расстройством личности, переживающим затянувшуюся депрессивную фазу, как здесь. Всё так скучно, так… непривычно… ведь некогда постоянно активный Джон, озорной, плещущий жизнью теперь… такой.       Такого бесцветного чаепития в жизни Джона не было ещё никогда. Невинно стоящую на столе сахарницу всё это время сверлил стеклянный, бездушный, будто неживой взгляд, состоящий из двух параллельных взглядов зрачков карьего цвета. Нужно было срочно что-то делать… В такие моменты Джон даже не знал, как действовать, он… потерялся? Если не внешне, то внутренне так точно.       После похода в уборную мысли не очистились, но одна из них перешла будто в призыв к хоть к какому-то действию, кроме как к существованию. Джон неспеша надел свои тёплые меховые штаны, поверх майки был надет новогодний свитер, в руках красовалась связка с обширным набором ключей на любой вкус и цвет. На часах 22:12 — закрылась на замок небольшая железная дверь, вместо лифта было отдано предпочтение лестнице, которая своими пролётами вела вниз сквозь 4 этажа сырого запаха и зелено-синих стен. В конце этого пути ждала уже по-настоящему большая железная дверь на магните, которая была так ловко и легко открыта проведённым один раз магнитом, обличённым в пластиковую, синюю каплеобразную форму.

Какая степень безмятежности в эмоциональном мире человека должна быть, чтобы выйти из дома и даже ни разу не задуматься о том, что: "А не забыл ли я выключить свет?" - забыл; "А не забыл ли я выключить утюг?" - да его и нет; "А не забыл-ли я закрыть дверь?" - не забыл, дружище.

      Сунув обе руки в карманы, Джон проходит за многоквартирный дом и идёт в гаражи, там его ждёт уже привычный зелёный гараж с нанесённым граффити «Подработка 100-150тыс. в месяц, писать — @менеджер_на*кош*па!». И вот, отворилась металлическая дверь, за ней красуется под чёрной накидкой некий автомобиль. Тёмные одеяния транспорта были быстро стянуты, дверь машины, в ручке которой красуется замочная скважина, открывается, заводится двигатель; капля ожидания; машина выезжает из гаража. Пара выполненных условностей, типа закрытия дверей гаража и… в путь.

Я принимаю свой трепетный опыт, даже если обидел тебя.

      Чёрная, раритетная машина Dodge Impala 1969 года выпуска, обутая в зимнюю резину, едет по давно никем не используемой дороге, снаружи салона слышен обильный хруст снега под колёсами, музыка не играет, но салон с каждой малейшей тряски, вызванной надоедливой кучкой по-особенному собранного снега, заполняет лишь звон маленького, но приятного глазу своим блеском металлического брелочка, когда-то подаренного Линчем. Дорога выходит на неиспользуемый, заметённый снегом серпантин, который пользуется спросом лишь по праздникам, по которому, зачастую летом, проводят различные локальные веломарафоны. И вот, открывается картина, будто в самом дешёвом фильме с меткой «драма»: одиноко едущая машина на фоне такого холодного пейзажа вместе с наполненным пустотой главным героем в центре кадра, который молча смотрит вдаль, правой рукой управляя рулём, так ещё и едет так муторно медленно, со скоростью примерно километров 20-25 в час, всё равно ведь никого на дороге нет. Красные полосы между серыми промежутками дорожных ограждений, являются единственными напарниками души водителя. «Раньше было легче и проще, а сейчас… как-то всё... сложно» — Джон наверное впервые столкнулся с непониманием собственных чувств в такой степени.       Серпантин небольшой, ведет он прямо к дороге, идущей вдоль ныне замёрзшей реки, но уже за вторым поворотом можно и остановиться, на углу. Автомобиль с трудом тормозит на углу поворота, рядом с маленьким заснеженным кустиком. Это зимняя тяжесть всего... так давит. Эти цвета, такие холодные и мрачные, это ужасное состояние. Из откинувшегося при открытии бардачка достаётся простенькая записная книжка. Ей уже лет 10? Может больше. Будучи полностью покрытой пылью, она постоянно переезжала вместе с хозяином из места в место, на протяжении всех этих лет, но единственная точка, где она была, исключая узкий, тёмный и неудобный ящичек – тот самый дряхлый деревянный домик в лесу, в той сомнительной деревне, где наш писатель впервые встретил Линча. На первых забытых страницах красуется неумелый текст, содержащий в себе абсолютно клишированные и примитивные драмы подростка. Но даже так эти простейшие мысли, описанные внутри пары страниц, обладают некой… силой, которая будто влияет на тебя. Бумажные листочки цепляют своей простотой и наивностью, открываются они благодаря вставленной меж страницы черной, толстой ручке, другие Джон никогда не любил.

Мотор принудительно глохнет от ключа зажигания, Джон смотрит в лобовое стекло, видит этот ранее не замечаемый горный массив, не шибко высокий, но такой чарующий, как и природа вокруг.

      В руках книжка с ручкой. Эти бесконечные переживания, страхи и сомнения превращаются в белый шум. На чистом ночном небе видны мерцающие звезды, эта космическая пустота и бескрайность нисколечко не давит и не пугает, даже наоборот – завораживает. Сколько тайн таит это бескрайнее полотно, простирающееся глубоко-глубоко в неизведанные дали? Кто сотворил всю эту поразительную красоту, на которую не каждый обыкновенный человечишка обратит своё мелочное внимание? Можно ли считать обнаружение космических созданий открытием и приобретением яркой особенности среди остальных, ничем непримечательных представителей? Столько любопытства, проснувшегося только сегодня, только в эту ночь, зажигает внутри маленький огонёк жизни, который было начнёт тухнуть, так сразу перенесётся на весь мрак, живущий внутри, при помощи топлива, которым является искусственная нефть в виде чернил, активно расходуемых на данный момент. Джон чувствует внутри себя самого особое чувство – тот самый белый шум, выливающийся на бумагу, которая так трепетно и терпеливо принимает каждую чёрную, марающую её капельку. Этот некогда белоснежный листочек, используя линии чернил, тянется к сознанию, забирая все тревоги, переживания и страхи, взамен возвращает их отправителю в форме морального спокойствия. Один из немногих, по-настоящему ценных, и никогда не бросающих тебя друзей – бумага.       Сперва был лист бумаги, который ты в детстве всячески изрисовывал всеми доступными карандашами в твоём ассортименте, состоящем из 12 цветов, позже листочек бумаги с нарисованной красной ручкой некрасивой двойкой, вырванный из твоего школьного дневника, который ты прятал от родителей под кроватью, а теперь бумага твоей личной записной книжки. Бумага — это одно из тех самых важнейших созданий человека, которые могут наделить простую вещь обихода таким ценным, и очень душевно чутким критерием. Бумага путем самопожертвования собственной белоснежной красоты принимает в себя всю твою грязь, всю твою боль, всё твоё отчаянье. Именно благодаря бумаге в твоей тетрадке, которая так трепетно принимает весь твой прожитый опыт в себя, обычная записная книжка наделяется званием «Личный Дневник». В каждом, даже самом неумело записанном тексте, может быть запечатлена не только буквенная запись воедино составленных слов, которые образуют предложения, превращенные в абзацы, которые в свою очередь, соединяясь, образуют части глав, но и искренние переживания человека. Даже самые простые, от любых малых свершений, до глубочайших терзаний души, которые вызывают самые ярчайшие эмоции в жизни, заставляющие тебя рыдать, как последнюю шавку.       Но в один момент, Джон, что-то осознав, резко оторвался от бумажного листа, окидывая броским и разрывистым взглядом звёздный небосвод, наблюдая, как звезды начинают сверкать, касаясь друг друга краями своих блистаний, как будто целуя друг друга. За приспущенными очками, глаза начинают немного слезиться, Джон чувствует некоторое родство с этими звездами, он видит в них надежду и свой собственный смысл. Если такие ценные, приближённые к божественному создания, как звезды, наблюдающие за каждым из нас ночью, следя за тем, чтобы у нас всё было хорошо, могут забыть про то, что внутри них происходит бесконечное множество космических процессов, создающие напряжение, сравнимое с внутренней войной, убивающей тебя самого. Но... ведь они просто продолжают делать то, что должны, даруя друг другу ярчайшее тепло, — То почему тогда человек от них отличается?       Да, человек как раз очень от них отличается, но звезды ведь каждый день даруют друг другу это самое тепло, чтобы у них не происходило, какие бы не были трудности, они продолжают шагать в этой материи; несмотря на все трудности, продолжают искать свою, ту самую звездочку, которая разделит вместе с ними их космические чувства и обязанности. И... почему человек должен сразу загоняться, впоследствии теряться в этом? Да сложно, да нелегко, да путь будет идти дольше из-за таких тяжелых и редких шагов, но они ведь есть, а это лучше чем ничего, верно? Все эти мотивационные речи так и веют привычным для Джона максимализмом. Видимо... эта ретроспективная прогулочка за такой короткий период вернула парню то, что он случайно потерял, и... это непередаваемое и неописуемое чувство.

Перед закрытием дневника на последней странице красуется единственное незачёркнутое желание, спустя три с половиной часа, проведённых на открытом воздухе:

С любовью пишите, я вроде окей.