Отпусти меня, я уже мертв

Индржих потерял Яна. Снова. В какой уже раз? Просто дерьмо. И телохранитель из него тоже дерьмо. Хотя, может, и не настолько, раз Птачек все еще жив. Они оба.    Но в этот раз Индржиху особенно нехорошо. Он вообще не любил терять Яна из виду слишком надолго. Лбом землю рыл, но каждый раз все заканчивалось благополучно. Но он, курва, видел опасность, знал куда за Птачеком бежать, из какой беды снова выкручиваться. А после они хохотали и радовались своей удачливости.   Audentes fortuna juvat, ведь так?   А теперь... два зеленых придурка. Они даже не сказали никому куда именно они едут на недельку-другую. Сигизмунд покинул эти земли, пражцы тоже, но в окрестностях все еще неспокойно.    Тревога поедала Индржиха ложечка за ложечкой с самого утра с того момента, как он проснулся и обнаружил под боком не нагого, но теплого Яна, а записку. Не спалось Птачеку и решил зайцев им к обеду настрелять.    Так и исчез. Олух.    Проклятый день. Не зря с левой ноги сегодня встал.    Поиски Яна Индржих начал где-то после полудня. Совсем рядом должен быть, лошадь свою оставил же. А словно испарился бесследно. Паршивец.   Индржих понятия не имел, в какое приключение Ян мог вляпаться в этот раз. Уж с парой разбойников он бы справился. Может, зазевался и кабан брюхо вспорол? Да вряд ли.   Давно стемнело. Возможно Индржих — шут гороховый, и тревожился зря. Сейчас вернется в их временное пристанище, а там Ян встретит его своей беззаботной улыбкой, веселенькой историей и сытным ужином.   Сквозь плотные ветки деревьев уже виднелись очертания избы и горящий свет в единственном окошке. Индржих выдохнул. Ну слава Господи.    Но тревога по необъяснимой причине все-таки не отпускала, поэтому Индро, пришпорив лошадь, ускорился. Чудом не задев головой низко висящие ветки, он доскакал до дома и чуть не свалился с седла. У дома стояла еще одна лошадь. Чужая. Но вроде знакомая? Индржих, еще до конца не осознавая происходящего, покрылся липким холодным потом. Спустя пару секунд он все понял.    Эрик.   Руки не слушаются. Деревянными пальцами Индржих отпускает поводья и слезает с лошади. Жизнь воспринимается будто со стороны. Не он идет к двери, словно спускается к дьяволу в ебанный ад. Не он глубоко дышит прохладным лесным воздухом, не он открывает скрипучую дверь. И уж тем более не он видит Яна, окровавленного, со связанными руками, стоящего на коленях. Смотрящего на него глазами подбитой лани.    И позади него — Эрик. Эрик, с маниакальной улыбкой на все лицо, расседающий на стуле как король на своем троне, держащий меч прямо у горла Яна.   Индржих умирает в это мгновение. Что-то внутри него надрывается, ломается, рушится и воет. Кричит во весь голос, срывая глотку. Но сам Индро не издает ни звука.    Миг летит как целая вечность.   Только не Ян, кто угодно, кто, блядь, угодно. Даже он сам. Только не Ян.   — Здравствуй. Мы тебя уже заждались, — Эрик демонстративно зевает, но сталь держит крепко, — Этот щенок меня уже достал своим скулежом. Пытался убедить меня в том, что он здесь один. Но я-то знал, что ты явишься, Индржих.   Индро сглатывает ком в горле. Блефовать? Он думает выплюнуть что-то подобное — мол, режь Птачеку глотку, мне без разницы, я убью тебя после. Сработает? Вовсе не факт. Но Ян считай что почти мертв, и надо делать хоть что-то.    Тишину разбавляет кровавый плевок — Ян зализывает разбитую губу, морщится. Индро не может заставить себя пойти на блеф — если он не сработает, последнее, что услышит Ян, эти мерзкие слова?   — Язык проглотил? — Эрик легко и плавно проводит мечом по горлу Яна. Лезвие рассекает плоть и обагряется красным.    Индржих не сводит взгляда с этой слабой струйки Яновой крови. Он не может заставить себя посмотреть Птачеку в глаза — не отведет же потом и будет реветь, выть, молить Бога. Но Бога в этой избе нет — только Эрик и его острая сталь.    Поэтому остается лишь собирать всю волю в кулак и разговаривать:   — Чего ты хочешь?    Эта мразь хохочет.    — Я хочу вскрыть глотку твоему дружку прямо на твоих глазах. Или вспороть ему брюхо. А может, мне затыкать его кинжалом до смерти как последнюю собаку? Так, как ты сделал с Иштваном, м?    Убивать Тота было приятно. Даже очень. Но Индро и пальцем бы его не тронул, если бы знал, к чему это приведет.    — Он хорошо боролся, — тоном миролюбивым, но с издевкой добавляет Эрик, — даже очень. Я подстрелил его ногу издалека, а затем сломал ее для надежности. Чтоб не убежал. У него почти получилось.    Ебаное дерьмо. Индржих скользит взглядом по изломанной, неестественно вывернутой лодыжке Яна и поднимает глаза чуть выше. Из окровавленного бедра торчит арбалетная стрела. Индржих никогда не простит себе этого.    Никогда.   — Он все еще жив, значит мы можем договориться. Мы заплатим столько золота, сколько скажешь.    Эрик багровеет.    — Ты думаешь, что жизнь Иштвана можно оплатить какими-то деньгами?!    Ян резко подается назад, подальше от приближающегося острия меча, почти вжимается головой в живот Эрика. Тот сразу подмечает это и довольно, покровительственно кладет вторую руку ему на голову. Нежно зарывается в волосы и грубо сжимает их.   У Индржиха немеют ноги.    — Нет, пожалуйста... Пожалуйста, Эрик.   Эрик скалится.    — Верни его мне. Иштвана. Не можешь? Ты забрал его жизнь, значит будет справедливо мне сделать то же самое.    Ноги немеют и врастают в деревянный пол. Индржих продолжает чувствовать пристальный взгляд Яна.    Ужас.   Страх. Стыд.    Лучше бы он, Индржих, умер.   — Почему Ян молчит? Ян, пожалуйста, скажи что-нибудь.    — Я уже говорил, как сладко он скулил, да? Но изрядно надоел, поэтому мне пришлось быть очень убедительным, чтобы заставить его молчать. Не знаешь, вырванный ноготь может вырасти заново?   Индржих смотрит на залитые кровью пальцы Яна и давится воздухом. Эрик резко хватает Птачека за изувеченные руки. Тот подавляет стон и прикрывает глаза.   — Я бы сказал, что крики твоего друга даже пробудили что-то во мне. Что-то... уже забытое. Я даже почти скучаю по ним. Хочешь послушать?   Бесполезные, беспомощные, задыхающиеся мольбы Индржиха рвутся из глотки. Он стоит, приросший к полу, и молит, молит, молит.    — Скажу честно — это просто музыка для моих ушей. Но твой скулеж, на удивление, не идет ни в какое сравнение с его, — Эрик оставляет в покое пальцы Яна и хватает его за щеку, — Такой красивый, да? И кожа у него нежная, не даром шляхтич. Впрочем, сейчас он выглядит не слишком благородно. И знаешь, что, Индржих? Чем менее благородно он выглядел, тем сильнее я хотел его. Я не чувствовал этого с тех пор, как… ну, ты знаешь.  В горле пересыхает. Индржих впервые смотрит Яну прямо в глаза.   — Он… он трогал тебя? Ян порывисто качает головой. В его взгляде — самое настоящее отчаяние. Так не должно быть. Не должен Ян смотреть на него такими глазами.    — Убей меня, Эрик. Отпусти его и убей меня. Меня.   — Убить тебя? — медленно спрашивает Эрик, словно смакуя эти слова на языке, — Обязательно. Но сначала ты сядешь вон на тот стул и будешь сидеть и смотреть, пока я не разрешу встать.   — Зачем, если ты все равно не отпустишь Птачека живым? А я, разумеется, прикончу тебя после. Мы все еще можем разойтись миром, — Индржих смотрит на увечья Яна и ненавидит себя за эти слова, — Отпусти его прямо сейчас, и я клянусь, что дам тебе уйти и никогда не буду мстить.    — Нет-нет-нет, мой дорогой Индржих. Если хочешь выкупить жизнь своего друга, ты будешь делать то, что я скажу.   Если есть шанс... малейший шанс Яну выйти отсюда живым... Индржиху никогда еще не было настолько мерзко от самого себя. Вместо того, чтобы вытащить меч, он медленно проходит по скрипучему полу и садится.  — Откинь оружие.  Индржих молча выполняет приказ. Эрик убирает меч от горла Птачека и кладет его на стол позади. Приспускает штаны и встает сбоку от Яна. Индржих прикрывает глаза, его трясет.    — Нет, ты, блядь, будешь сидеть и смотреть во все глаза! И жалеть о каждом миге своей жалкой жизни, — Эрик хватает Птачека за волосы и трется твердым членом о его щеку, оставляя влажные следы возбуждения.  По щеке Яна катится слеза, губы дрожат. Индржих слышит странные звуки и понимает, что, кажется, Яна сейчас вырвет. Но тот делает глубокий вдох и немного успокаивается.  — Правильно, сученыш. Блеванешь на меня или укусишь, и я тебя не только без ногтей, а еще и без зубов оставлю, — Он почти что ласково проводит рукой по мокрой щеке и добавляет, — Но я умею быть и нежным. Так что давай, делай все сам. Не хочешь? Ну же, Индржих смотрит. Не прошли же даром его уроки? Уверен, ты брал его член в рот не один раз. Мой ничем не хуже. Сука, давай, или я сейчас и за него возьмусь! Последняя угроза, видимо, работает более действенно, потому что Ян приоткрывает пересохшие разбитые губы и позволяет Эрику войти. По его лицу, уже не сдерживаясь, текут слезы, а начавшая было затягиваться губа снова лопается и кровоточит. Эрик чуть постанывает от удовольствия и заходит глубже. Ян всхлипывает.    Индро рвет на пол. Эрик бросает на него небрежный взгляд и смеется. Берет Яна за голову и входит прямо в его горло до упора, не обращая внимания на дергающиеся от нехватки воздуха ноги. Ян уж не плачет, а буквально ревет. Эрик отстраняется.  — Хочешь что-то нам сказать?  — Я... пожалуйста... — Индржих вздрагивает от хриплого шепота Яна. Он не должен говорить так. Он должен смеяться, улыбаться, шутить и радоваться жизни, а не...  — Неправильный ответ.  Все повторяется снова. И снова. Эрик сплевывает ему на лицо, растирает слюну по щекам и дает несколько пощечин, когда Ян начинает давиться особенно сильно. Индржих вскакивает со стула: — Блядь, ему больно, перестань! — В этом и смысл. Или ты считаешь, что ему должно быть приятно? — шипит Эрик, но перестает толкаться в горло как сумасшедший, чуть наклоняется и с усмешкой кладет руку на пах Яна, — Нет, ему не приятно. Ян Птачек, конечно, та еще шлюха, но даже для него как-то низко было бы наслаждаться происходящим? Ты думаешь иначе? Ян чуть рычит и смыкает зубы. Эрик вскрикивает и бьет его по лицу — да так сильно, что Ян падает. Эрик кладет ногу на его шею и вдавливает в пол.  — Мразь Пиркштайнская, я предупреждал тебя? А ты на месте стой! — прикрикивает он в бешенстве на медленно приближающегося Индржиха, — Не хочешь ртом работать, значит другим местом поработаешь.  — Нет!.. — приглушенно вскрикивает Ян. Эрик вжимает его голову в пол мысом ботинка сильнее, а затем внезапно бьет по раненой ноге. Арбалетный болт погружается в плоть еще глубже, подсохшее бордовое пятно на штанине снова расплывается алым. Эрик приспускает с него штаны.  Кажется, в мире пропадает весь воздух, потому что Индржих начинает задыхаться. Но вид обнаженной кожи Яна заставляет сделать глубокий вдох и упасть на колени. — Бери меня, делай что хочешь. Но, умоляю тебя — не трогай его.  Эрик медленно поворачивает голову к Индржиху и неверяще улыбается.   — Как мило, — он кривит губы, — но зачем мне это? В тебя мне хочется погрузить разве что свой меч, а не член. А вот он — красивый. Уверен, что внутри него будет…   — Нет. Пожалуйста.    — Пожалуйста — что? Трахнуть тебя?   Тело дрожит от унижения.   — Да.    — Да — что?   — Пожалуйста, трахни меня.    Эрик усмехается, скаля зубы, и смотрит на Индржиха сверху вниз взглядом победителя. Упивается властью. Индро, кажется, эта рожа в кошмарах будет пол жизни преследовать. Ебаный урод.    — Так уж и быть, но сначала перевяжи нашему пану ногу. Второго кровотечения его тело не выдержит, а я очень хочу, чтобы он видел все.    Чуть затекшие ноги с трудом слушаются, когда Индро поспешно пытается подняться.    — Не вставай. Мне нравится видеть тебя на коленях.    Нет времени ни на стыд, ни на злость. Мир сужается до с трудом дышащего на полу Яна и его раненой ноги. За всю свою жизнь Индржих видел столько крови, сколько, наверное, прочим в кошмарах не снится. Но еще никогда ее вид не приводил его в такой ужас.    Теперь Индржих точно знает, что такое ад.    Эрик швыряет ему чистые бинты и пузырь со спиртом. Он еще и шарился по их ящикам своими мерзкими руками. Сукин сын.    Со всей аккуратностью и нежностью, которые остались у Индржиха, которые еще не выжглись поглощающей каждую клеточку тела ненавистью и яростью, он обрабатывает глубокую рану, перевязывает. Особенно гордится Яном, когда тот лишь тихонько рычит в ответ на покидающий его плоть арбалетный болт. Не должен этот ублюдок лишний раз слышать их криков.    — Я зашью тебя нормально чуть позже, — обещает Индро, сглатывая ком в горле.    — Ты уверен, что это «позже» наступит? — с притворным удивлением озвучивает темные мысли Индржиха Эрик.    Тот не без труда игнорирует вопрос и аккуратно кладет руку на изувеченные скованные ладони Яна.   — С тобой все будет хорошо. Веришь мне?    Губы чуть дрожат, приоткрываются, но не издают ни звука. Спустя пару секунд тщетных попыток что-то сказать, Ян просто несколько раз судорожно кивает и слабо улыбается. Индро подается вперед, к его лицу, и оставляет короткие легкие поцелуи. Птачек едва слышно всхлипывает и пытается отвернуться.    — Не надо... я грязный.   — Ты не... — Индро резко накрывает волной злости. Он выплескивает остатки спирта на повязку и аккуратно проходится по лицу Яна. Кое-где кровь присохла и въелась так, что не поддается легким движениям. Ничего, ее ототрут потом.    Закончив, Индро тянется к губам Яна, но тот снова мотает головой, пытаясь оттолкнуть.    — Ты, блядь, не понимаешь? — Впервые Индржих слышит в голосе Яна не отчаяние, но ярость. — Я… испорченный. Грязный.   — Ты никогда не будешь таким для меня.    Ян с надеждой смотрит в глаза Индржиху и, видимо, понимает, что тот абсолютно серьезен. Потому что сам подается вперед, аккуратно накрывает губы Индро своими. Птачек дергает руками — наверное, по привычке хочет положить ладони на чужие щеки — но сковывающее железо никуда не исчезает. Тогда Индржих сам ласкает его лицо руками, будто хочет стереть все то, что делал с ним Эрик.    В этот момент их мучитель, наконец, подает голос:   — Сопли да мед… — Индро резко замирает. Ему кажется, что он слышит… сожаление? Эрик с натяжкой кашляет, будто бы пытаясь скрыть секундную слабость. — Ты уверен, Индржих? Уверен в том, что, когда ты будешь его целовать, не будешь думать о том, что этот рот делал с моим членом? Представлять это, вспоминать?    Сожаление. Смешно. Индржих смотрит на Эрика с всепоглощающей ненавистью. Если бы он только мог убивать взглядом... если бы он мог, то Эрик бы уже катался по полу, визжа как поросенок.   Но тот не кричит от боли, а довольно хлопает в ладоши:   — Хорошо! Все готово к последнему акту... хотя, на самом деле, нет. Ты ведь понимаешь, о чем я?    Индржих не понимает.    — Ты все еще не извинился передо мной. Я хочу это услышать.   Индржих молчит и думает. Саднящие колени чуть пульсируют.   — Проси прощения, мразь.    Просить прощения за убийство Иштвана значило бы извиняться за свое отмщение. За месть за сожженую дотла Скалицу… за всех, кого он знал. За его родителей.    Но они мертвы. А Ян — здесь. Живой, теплый, дышит.   — Прости меня, Эрик. Прости меня за то, что я сделал с Иштваном. Если бы я знал...   «...то перед тем, как всадить кинжал ему в живот, вырвал бы его язык, чтобы не кричал...»    — То никогда бы и пальцем его не тронул, клянусь. Я не знаю, как мне искупить вину перед тобой...   «...и убивал его медленно, отрезая кусочек за кусочком...»   — Ты любил его. Я знаю, что это значит. Я не имел права забирать его у тебя…   «...а потом бы выследил и перерезал тебе глотку следом...»    — Можешь забрать мою жизнь. Это будет справедливо.   «...но перед этим швырнул бы в тебя его отрезанную голову».   — Мне невероятно жаль.   Глаза Эрика медленно наполняются влажным, и одна-единственная слеза катится по лицу. Он сглатывает и вытирает щеку, трет глаза. Говорит чуть севшим голосом:    — Ползи сюда, щенок. И только попробуй что-нибудь выкинуть.   Подчинение дается огромным трудом. Индржих бы предпочел смерть унижению — но на кону не только его собственная жизнь. Когда Эрик поднимает его за горло и толкает на кровать, Индржих не удерживается и мажет быстрым взглядом по Яну. Впервые тот выглядит действительно испуганным. Черт.   Терпеть боль от резких толчков сзади, уткнувшись лицом в кровать, гораздо легче, чем ощущать собственную беспомощность. Пусть терзает его тело сколько угодно — это не значит абсолютно ничего.    Но тошнота так и норовит вырваться из глотки из-за тонкого запаха масла — миндального с шафраном. Этот некогда любимый запах въедается в кожу: скверно, мерзко, отвратительно. Так всегда пахла их с Яном любовь, а теперь...   — Все будет так, как я хочу, — Эрик хватает Индржиха за волосы и грубо приподнимает голову. Индржих видит мокрое от слез лицо Яна и что-то внутри него будто безвозвратно умирает, — А я хочу закончить в тебя, а затем вскрыть твоему пану брюхо.   Индржих невольно вздрагивает и отводит взгляд от Яна. Эрик наваливается на Индро всем телом. Входит глубоко, до упора, замирает и тяжело дышит.   — Мои слова не были правдой, — шепчет Индржих в отчаянном порыве сделать хоть что-нибудь, — Но я был искренен в том, что понимаю тебя. Понимаю каково любить.    Эрик чертовски больно тянет за волосы, и Индржих продолжает уже не шептать, а шипеть:   — Разлучать нас с теми, кого мы любим, должен лишь Бог. Но жизнь всегда гораздо несправедливее.   Мокрый липкий лоб Эрика касается спины Индржиха, и его передергивает от отвращения.    — Иштван забрал все, что у меня было.    Что-то мокрое растекается по спине, и Индро понимает, что это не пот. Слезы.   — Он дал мне все, что у меня было, — Эрик отвечает, и Индржих наконец-то чувствует прилив надежды.   — Но я нашел новый смысл жизни.   Эрик молчит и тяжело дышит, восстанавливая дыхание.   — Умоляю. Если в тебе осталась хоть капля человеческого...   Голову вновь вдавливают в кровать. Толчки возобновляются — теперь более резкие и болезненные. Индржих думает, что очень рад хотя бы тому, что Яну не пришлось испытывать еще и того, что он сейчас. Самое малое из того, что Индро смог для него сделать.   Эрик едва слышно стонет, достигнув пика. Наконец-то идеальный момент для нападения — Индржих резко разворачивается и бьет Эрика в живот коленом.    Последнее, что он запоминает — резкий удар рукоятью кинжала по своей голове.    Все меркнет.

***

  Когда Индржих очнулся, Эрика уже не было. Ян все еще сидел на том же месте. Все-таки отключился, но точно дышал.    Индро встал, подтянул штаны, не обращая внимание на липкое, вытекающее из него, мерзкое, гадкое… Достал из своей сумы иглу, снадобье из календулы, новые повязки. И, спохватившись, пару отмычек для оков. Сейчас он залечит Яна как полагается и все будет хорошо.    Ведь они оба живы.    Значит смогут справиться со всем на свете.