Не больше, чем враги

      Раскаленный песок буйным ветром вздымался вверх. Этот край, в котором можно оказаться лишь будучи наказаным за самые страшные грехи — кусок земли, где правили грабёж и монарх — крошечный оазис посреди пустыни. Но здесь, к сожалению, не утолить жажду. Здесь не утолить голода. Здесь ночи холоднее, чем на севере. И дни горячее, чем где-либо ещё на юге.        Грозди винограда, заботливо укрытые каплями воды, стопкой тяжелых ягод устроены на золотом подносе. Мужчина тихо хмыкает, когда ты подносишь к его рту одну из них. Он осматривает тебя боковым зрением, заносчиво усмехаясь столь презрительному взгляду со стороны своей же наложницы, и едва не кусает тебя за палец в попытке угоститься.        Ты терпеливо сжимаешь зубы. Его кадык в шее дрожит, а ты собственными губами ощущаешь тот сок, что стекает по глотке этого чудовища, прежде чем потянутся за новой ягодой.        Горячий ветер толкает тонкие ткани белых штор, занося лёгкую прохладу в столь жаркий день. Твои волосы колышутся в такт и Господин спешит заправить тонкую выбившуюся прядь за твоё ухо. Широкие листья деревьев, высаженных в саду Монарха, шуршат. Ты срываешь ещё одну ягоду, смачивая подушечки пальцев.       — Мне любопытно, — начинает он, заставляя тебя застыть далеко-далеко от его губ. Ты следишь за каждым их движением, замечая острые клыки. — Не тяжелы ли те кандалы, которыми я тебя одарил? — он звякает ими, схватив цепь меж твоих рук и притянув тебя ближе, чтобы вновь съесть ярко-фиолетовую виноградину.        Хмыканье приходится проглотить вместе с собственной гордостью. В который раз.       Мужской взгляд буравит дырку в твоём лбу, пока ты старательно сдерживаешь своё желания всерьёз задушить эту тварь. Господин фыркает, отмахивая твои руки в ответ на молчание, и ты вновь тянешься за ягодой, застывая над гроздью, когда он просит подать кубок вина.        С тихим звоном цепей ты вынуждена подняться. Мужчина приковал тебя к себя ни духовно, но физически. Он захватил твою страну. Он сделал из тебя свою игрушку и ты готова разбить ручной работы кувшин о его нахальную морду. Но он — величие своей нации — точно бессмертный. Шрамы на его теле даже там, где — ты точно знаешь — можно умереть лишь от одного взмаха меча, говорят о том, сколько битв прошёл захватчик и всё же остался после них живым. Он — человек не простой. А потому убить его нужно незаметно.        Наполнив кубок, ты вернулась к кушетке Господина. Уселась на колени, подняв руки и опустив голову. Металл в цепях совершенно тяжелый, и налитые свинцом мышцы внутри тела устали, выдавая это смешной дрожью. Ты закусила губу, рассматривая плиточные полы, пока чудище не возжелало забрать твоё подношение. Тихий, глубокий глоток его рта зазвенел в твоих ушах. Отвратителен.        Мельком удостоив своего надзирателя взглядом, ты заметила тонкую струйку стекающего вдоль жилистой шеи вина. Сложен правитель, как и подобает войну. В широкой груди его томиться заключенное под точенными мышцами сердце. Разорвать бы его на куски и тряхнуть отрезанной головой над всеми побежденными, как сделал это он. Сколь же громок будет их крик о благодарности, сотвори ты что-то столь безумное.        Утерев края губ, варвар цокнул языком. Мерзко. Ты отвела взгляд, отворачивая голову, лишь бы не видеть чудище, подле которого ты восседаешь уже несколько месяцев, и тут же почувствовала, как холодные струи дорогого вина покатились по твоей спине, пропитывая одежду. И горько.       — Угостись и ты, — ты было хотела усмехнуться на столь вежливую просьбу своего господина, но вместо этого взглянула прямо в его глаза, в которых полыхал огонь похоти и незатухающей ненависти. Под этим взглядом позвоночник требовательно умолял согнуться и пасть ниц, но ты встала ровно, опускаясь коленом меж ног того, кто властвовал над тобой. Ты знала о нём абсолютно всё, а вот он.. Он не знал ничего. Не знал о том, что горделивая принцесса своего народа до сих пор грезит мыслями о смерти того, кого видит пред собой. Он знал лишь то, что было ему позволено. И кинжал, торчащий в поясе его алых одежд, в миг оказался у тебя, надрывая ткань там, где её окрасил алый нектар. Запах алкоголя ударил в нос. Всадив остриё в перину рядом с головой того, кто укрыл мраком тысячи душ, ты спрятала грудь под уставшими руками и под мужской громкий смех обернулась к нему спиной, гордо махнув высоким хвостом. 

Я убью тебя, царь Кремноса. Чего бы мне это не стоило. 

      Мужчина запустил грубые руки в тонкие пряди, свисающие манящей кистью прямо перед ним. Ты поёжилась, дёрнув плечами, а потом и вовсе двинулась прочь, сжимая губы, лишь бы не закричать от боли и досады. Волосы скользнули из рук, точно золотистый, раскалённый песок. Алые глаза его сверкнули озорным огоньком. Вот это — женщина.        Чтобы выжить в пустыне, припасть нужно к источнику воды губами. Не вертеть носом от судьбы, которая сама посылает к тебе благодать, а внять её наказу и жадно испить её до дна. Но жажда мучает его не физическая. По крайней мере, не та, от которой сухость стоит во рту всадников каравана.        Мидеймос — царь Кремноса — не в-первые подтверждает то, что в его стране правят разруха и воровство. Он самолично украл то, чего возжелал тот час, когда попалась ты ему на глаза. Он сжёг все физические стены, что разделяли вас. Он казнил твоего Отца. Он и по сей день возносит свой меч, но уже над твоей шеей, всё силясь отрезать голову и тебе. И всё же — вновь и вновь — разыгрывается спектакль ради проверки твоего терпения. И оно, увы, не бесконечно. И ему это, увы, безмерно нравится.       Причудливые наклоны пальм расстилают тень над узкой тропинкой. Ты теряешься среди белоснежных стен, держа дорогу в свою комнату, но одно знаешь точно — будучи рабыней этого зверя — вернуться к нему по его первому зову будешь обязана. Чёрт. Усмешкой горькой здесь не поможешь, да и ничем, в прочем, не помочь тебе в этом месте — чужестранке без рода и племени. Так что прижав руки к груди, чтобы скрыть срам, ты испаряешься из крыла Господина и, стремясь избежать любой возможной встречи, закрываешься в своей личной комнатушке, скатываясь по двери. 

Ужас.

      Единственное, что ты поняла, пока бежала прочь — ты раззадорила того, у кого намеревалась вызвать отвращение. Местный правитель больно непредсказуем, хотя вполне можно было бы догадаться, что такой, как он, будет рад увидеть сопротивление на твоём лице. Если намереваешься упиваться жертвой до последнего — заставь её страдать и мучаться. Ты глубоко вдохнула, закрывая глаза. Он заставляет тебя испытывать всё это далеко не в последний раз. А в памяти, как на зло, на все эти мысли сразу всплывает образ окровавленного тела, что возвышалось на своём троне то недолгое время, что ему осталось. Новый царь рывком сдёрнул обезглавленный труп, кинув к собственным ногам, и рухнул на трон твоего отца, скормив отрубленную голову подоспевшим львам. В тот день пала твоя страна. А тебя и вовсе к алоглазому покорителю выволок его услужливый стражник. Быть может, будь ты чуть осторожнее, сейчас бы не была вынуждена склонять голову пред убийцей..        Сглотнув вязкую слюну, ты аккуратно поднялась с пола, хватая тонкий халат и завязывая его тугой верёвкой на талии. Окна здесь невысокие, можно было бы сбежать.. Но в этой пустыне одной не выжить. Да и что толку мечтать о побеге, когда внизу всё кишит местными пешками.       О чьей смерти мечтать больше ты так и не поняла. Но если будет шанс, хотя бы самый маленький, ты заставишь царя Кремноса захлебнуться в его собственной крови.

За отца. 

За все страдания. 

      Ещё несколько часов свободы ждёт тебя, пока солнце не начнёт покидать пустыню. А когда начнёт…       Поблескивающие в тени закатного солнца пряди твои вновь вились будто волной, распадаясь крупицами дорогих камней к концам. Они вновь ласкали тебя, когда ты кружилась, аккуратно гладя оголённую кожу, и лишь чужой проживающий взгляд не давал забыть, что ты — всё ещё в Аду.        Аккуратной рукой плывешь ты вдоль воздуха, пальцами цепляя невидимые струны, а затем потерянным лебедем переплывая из стороны в сторону своего скромного пруда, пока музыка не затихает. Нахал блаженно улыбается, видя твою отдышку — ты уверена. Ты чувствуешь, как поглощает он не ужин свой, а каждый сантиметр кожи твоей, и смиренно склоняешь голову, вставая только тогда, когда разрешают.       Не впервые, но и не навсегда, с тебя снимают кандалы, чтобы ты станцевала для его Величества, пока он трапезничает. И страшно злит это всё. Но ещё сильнее злит то, как он манит тебя пальцем, намекая, чтоб подошла.        Ещё и зовёт вслух.       — Ко мне! — требует Мидеймос, пока ты нерешительно ступаешь к нему, огибая столы и наклоняясь к сидящему на полу монарху. Он возносит взгляд на тебя, поднимается. И тут даже львы его, играющиеся в другом конце залы, вдруг оказываются подле, заставляя невзначай отметить, что тебя приписали к его домашним кошкам призывом подойти. Ёжишься от такого сравнения. Огромная морда хищника дышит в твои ноги, рассматривая наверняка, как первостепенную добычу. — Кошки — создания игривые, — сообщает тебе варвар, сдирая с блюда, стоявшего на столе, пару кусков мяса. Ты нервно вздыхаешь, боясь опустить взгляд на тех, кто отгрыз голову твоему отцу и следишь за тем, как алые глаза хитро сужаются, когда он кидает клыкастым тварям их любимую награду — плоть.        В ушах стучит. Слышны звуки разрывающихся кусков чужого мяса и рычания. Ты глотаешь вязкую слюну, следя за тем, как взгляд царя падает на твоё вмиг бледное лицо. Он скалится, как будто и сам тигр, а затем снова начинает хохотать, загоревшись идеей.       — Музыку нам! Наложница будет танцевать для меня, пока не наступит рассвет!        А рассвет ведь и не наступит. Ты перестанешь следить за временем к тому моменту. Упадёшь без сил, взмолившись о смирении от варвара, и обязательно вынуждена будешь признать поражение перед тем, кто выжигает землю, стоит ступить его ногам на неё. Он ведь и есть рассвет — обжигающее солнце, испепеляющие и изничтожающие — на Юге, и ледяное, жадное до своих лучшей — на Севере. И участь у него одна — светить. Светить.       Ты усмехаешься, кусая губу и обхватывая плечи своего монарха, слегка надавливая на них. Царь повинуется. Следит за тобой, садясь на подушки, и методично гладит твоё бедро вместе с тем, как ускользает вниз. В ваших ушах разливается одинаковая музыка, вдруг заигравшая по приказу. Только ты её совсем уж не слышишь — стук сердца гораздо громче. 

Страх.

      — Чего изволит Господин, — ты качаешь головой, вырываясь из вовсе не звериной хватки и возвращаясь в центр зала.        Он вновь выжигает на тебе узоры, будто метит территорию. Львы его прибегают к нему, пока ты врываешься в поток танца и перевариваешь, к чему было кормить клыкастое зверьё в твоём присутствии. А ответ, всё же, как никогда прост — чтобы посмотреть на твою реакцию. Всё, что он делает в твоём отношении — он делает ради того, чтобы испепелить тебя не целиком, а по кусочкам, как его звери утоляют свой голод чужой плотью. Что ж, пусть царь наслаждается той кровавой данью, что ты ему преподнесёшь.

***

      Чтобы лечь под мужчину — много ума не нужно. Ты время от времени облизываешь губы, рассматривая потолок из облаков этого пустынного пейзажа и перебирая в памяти всё, чему учили тебя, как знатную особу. Найди хорошего мужа. Будь покладистой. Роди ему наследников. Усмехнувшись, устало закрываешь глаза ты, держа в руках миску, полную кровавого мяса. Этим должна заниматься не ты. И всё же есть в этом плюсы — больше боятся не приходиться. Царь впустил тебя в клетку к самым близким своим сородичам и сделал ни то, чтобы мишенью, но объектом интереса с кандалами на руках. Бежать в них будет тяжело, а потому ты даже не стремилась. Стояла смирно, ждала, когда растерзает тебя либо глава этого прайда, либо один из сынов его.        С того ужина ты каждый раз кормила львов вместе с варваром. Он везде брал тебя с собой. И запах крови, поселившийся в носу от каждой пытки, на которую он брал тебя, не успевал исчезнуть из памяти.        — Хочешь знать, как их зовут? — подойдя к тебе, поинтересовался Царь. Ты, конечно же, не удостоила его ответом, а потому он принялся отвечать заведомо, вынимая огромный кусок говядины из миски. — Это — Кассий, — он манит огромную зверюгу, вручая мясо в пасть, будто награждая за службу. — Кассий — означает «величие».       Ты снова облизываешь губы, следя за тем, как оттаскивает лев свой обед в местечко в теньке и следишь за тем, как второй сын алоглазаго чудища подходит ближе к тебе. Вздыхаешь тихо, не смея обращать на себя внимание.       — А вот он, — было начинает Царь, пока ты вдруг, сама того не осознавая, прерываешь его.       — Нкуру, — вырывается из твоего рта так же быстро, как ты закрываешь его, встречаясь взглядами сперва с животным, а затем с его хозяином. Мидеймос усмехается.        — Нкуру — «ночь», — кивает мужчина, забирая второй кусок мяса и вручая его в пасть хищника. Тёмная грива блестит в лучах горячего солнца, а тонкий хвост вращается из стороны в сторону, точно зазывая. — Царь зверей в питомцах у Царя людей. Такая власть меня забавляет, — он разминает широкие плечи и обращается к тебе, забирая пустую миску из твоих холодных пальцев и вставая так далеко и близко одновременно, что хочется сбежать в ужасе.        Ты задираешь голову выше, чтобы встретиться взглядом с тем, кто выжег на твоей подкорке изничтожающее чувство ненависти. Не связывает вас ничего более, чем гнев и одиночество. Но не делает это его ни на дюйм привлекательнее, а наоборот — желание прочистить желудок вырастает безбожно. Не хочется иметь ничего общего с этим тем, с кем ты хоть немного похожа. Хмуришься.       Мидеймос выходит из клетки, швырнув миску на землю с той силой, с которой готовятся нанести удар, чтобы отрубить голову. Ты провожаешь Царя взглядом, переведя тот на обедающих львов и невольно поглаживая шею от тошноты, на негнущихся ногах выходя следом.        Животных запирают.

Но одно животное по прежнему на свободе. 

      И как ты до сих пор покорно служишь ему — одному чёртовому Богу известно. Бог был единственным, кто от тебя ещё не отвернулся, хотя все грешные мысли твои только и упирались в то, что смерть Царя Кремноса должна быть на твоих руках. Однако, вот к концу подходил уже четвёртый месяц, а Мидеймос всё ещё крепко стоял на ногах и продолжал водить тебя за собой, как собаку на поводке. Неужели он всерьёз ждёт, что ты с распростёртыми объятиями раздвинешь перед ним ноги? Чудовище.        Ты задумчиво кусаешь губу, следя за чужой широкой спиной, усеянной татуировками. Листва шуршит от лёгкого ветра, поднимая пыль с дороги в саду, и тишина между вами прерывается лишь скрежетом металла. Каждый твой шаг знаменует только то, что ты — рабыня в этом царстве. И возможно, самое время это исправить. 

***

      Руки у тебя мягкие. Варвар сам так однажды сказал, когда ты была вызвана в купальню, чтобы искупать своего Царя. С тех пор ты гладишь его тело исключительно ладонями, втирая смеси в израненную кожу именно руками вместо мочалки. Кожа щёк краснеет от жара воды. Настолько привыкнув к виду оголённого мужского тела, ты и забыла совсем, что должна испытывать что-то к нему, и аккуратно, опустив руку у лба чудища, вылила кувшин с тёплой водой на жёсткие волосы. Промяла, отжав, повторила. Царь молчал, наверняка закрыв глаза.        Вновь был закат.       Ты медленно отпрянула, оглушённая запахом трав.        Поднялась, следя за спиной того, кто был тебе отвратительнее всех.        — Почему остановилась? — закинул он обе руки по бокам от ванной, заставляя тебя покрыться мурашками и застыть на секунду в страхе. Не оборачивайся.       — Прошу простить.. — нерешительно ответила ты, принимаясь осторожно обнажать тело, поджимая губы, пока последняя ткань не скатилась к твоим ногам. Вздохнула прерывисто, сжимая ладони в кулаки, а затем опустилась на колени, сложив одежду за широкой спиной и прильнув к ней, обнимая Господина. Голая, мягкая грудь коснулась его плеча. Мидеймос открыл глаза, но смотреть на тебя не спешил. И тогда ты решила — пусть будет так.        Горячая вода в секунду обожгла кожу, когда ты погрузилась в неё и вновь уложила руки на плечи война. Алые глаза блеснули тёмными рубинами. Ты сжалась.        Объясняться никогда не было твоей целью, пусть именно объяснений он и ждал. Ты практически не говорила с ним. Лишь проводила время, хоть и таяла иногда, когда кормила с ним львов или иногда гуляла. Месяц за месяцем. Стоило бы сказать, что варвар был не на шутку заинтересован в том, чтобы завладеть тобой. И раз он этого так желал..        Глоток воздуха прежде, чем скромно коснуться уголка чужих губ.        Жадность, пронизывающая его тело, отпечатывается в ту же секунду новым огнём, с которым он остервенело набрасывается на твой рот, принимаясь пожирать тебя.        Плевать на причины. Ты — абсолютно нагая и бессильная против него — готова отдаться. И он заберёт. Заполучит весь твой яд и желчь, если ты делаешь это, чтобы он отказался от тебя. Если делаешь это, чтобы возненавидеть его до конца жизни своей. Твой Царь — абсолютно точно вор.        Его жадные лапы вгрызаются в твою плоть, как львы вгрызались в своё мясо на кормёжке. Он царапается, рычит, кусается. Животное в чистом его проявлении. Набрасывается на тебя, заставляя обхватить его, держаться, чтобы не соскользнуть, внемлет каждому твоему звуку и блаженно слизывает кровавую росу с губ твоих пухлых, изучая руками каждый изгиб.        — О, Великий Кремнор, — шепчет варвар, жадно смакуя твою кожу, пропитавшуюся запахом сладких масел. Он выводит языком узоры, а ты податливо позволяешь ему заполучать то, что дороже тебе любых драгоценностей — твою честь и гордость. Он ломает тебя, не зная, что не сломает никогда. Приподнимает выше, чтобы сжать горошину соска в зубах, а ты жмёшь его голову ближе, ощущая томящее давление внизу живота.        — Мидеймос… — жалобно выдавливаешь ты, когда мужская рука скользит между твоих бедёр и давит прямо туда, где томиться пожар. Ты прогибаешься в спине, закидывая голову и он вмиг тянет тебя к себе для нового поцелуя, распуская твои пышные волосы из никчёмной причёски и натягивая твою голову за них.        Ещё немножко. Чёрт возьми.       — Помечу всю, — рычит он, кусая твои щёки и уши, слизывая сочащиеся из глаз слезинки. Жадный варвар готовит тебя к своему члену, как никогда не готовил ни одну женщину, что была с ним. Он выводит на твоей горошине клитора круги, бесконечные и дразнящие, и вгоняет в тебя палец только тогда, когда ты невыносимо хрипло стонешь его имя снова и снова, растягивая твои узкие стенки. Вы сливаетесь в пожаре тел, словно звери, готовящиеся пожрать друг друга, и только когда ты киваешь ему — он сажает тебя на свой член, в блаженстве рыча, как будто совершенно дикий.        Ты обнимаешь его, вжимаясь всем телом в его тело и даже не жмуришь глаза, ощущая толстый член в глубине живота. В одеждах, за спиной его, блестит острое лезвие, пока грудная клетка мужчины тяжело вздымается, а сам он выцеловывает твою шею. 

Больно ведь можно сделать абсолютно каждому. 

Особенно легко заставить страдать того, кто страстно желает овладеть чем-то.