У мести зелёные глаза

      Сегодня полнолуние… чёрное чистое небо без единого облака с миллионами ярких звёзд, которые не видны из-за городского освещения, но заметны на кладбище…       Лунный свет падает на испачканные руки Ямача. Он закапывал могилу, оставляя самого родного человека там. Отца.       Его заставили убить.       Заставили вырвать кусок сердца и кинуть в яму. Теперь ему жить с этим. Жить с половинкой сердца. Прочитав молитву, он на полусогнутых ногах направился к машине. Сел, вцепился в руль автомобиля. Костяшки сбиты, на них чужая запёкшаяся кровь. Дрался. Жёсткие удары наносилось по цели: лицо, бока, живот — всё потому, что необходимо было отвлечься, иначе бы сошёл с ума. Ямач не в себе. В голове не смолкает голос отца с призывом:       «Защити семью, сынок! Стреляй, не бойся, не плачь. Ты мой львёнок, ты знаешь, так надо!»       — Не знаю, — прошептал он, увидев на лобовом окне лицо отца со слезами на глазах и мольбой не тянуть время, стрелять, иначе придётся выстрелить ему.       «Из лабиринта выйдет только один Кочовалы. Отец или сын!»       — Я не могу, папа, давай вместе умрём, — крикнул он всё ту же фразу видению, из зелёных глаз выкатились слёзы, а рука со всего маху ударила по рулю, задевая сигнал. Ямач замер, сглотнул: кажется, громкий звук немного привёл его в себя. Он чаще задышал, завёл мотор и рванул с места.       «Нет, умру я, а ты отомсти за меня. Продолжай вместо меня защищать семью. Ты справишься, мой лев!»       — Нет, не справлюсь, не знаю как, — простонал Ямач, держа крепко руль, вдавил газ до упора, стараясь не думать. Не получалось. Набрал скорость.       Ямач приехал к дому. Припарковался, быстро выключил фары: не хотел быть замеченным, хотя знал, его услышали ещё когда он подъезжал, по скрежету колёс. Вышел из машины. Облизнул пересохшие губы, вдохнул прохладный ноябрьский воздух, который тут же пробрался под чёрную кожаную куртку. Тёмно-русые волосы разметались по лицу и липли к ещё кровоточащей скуле — всё-таки пару ударов он пропустил. Шаг, ещё один, и ещё, и он стоит у входа. Пытается стоять. Ноги не держат, хоть совсем не пил. Трезв, к сожалению, как хреново стёклышко. Дверь из светлого дерева открылась.       Она стоит на пороге, закутавшись в плед, глаза красные. Неужели умеет плакать? Отчего, интересно? Неужели долго не приходил? Ямач усмехается и продолжает разглядывать худое тело, выпирающие ключицы в вороте футболки, впалые щёки, длинные каштановые волосы, раскидавшиеся по плечам. Отступает в сторону, пропускает внутрь. Закрывает дверь и, не говоря ни слова, всё так же кутаясь в плед, отдаляется, идя по длинному коридору, освещённому лишь одной лампочкой, под которую она и встала. Обернулась.       — Иди, сейчас приду.       Ямач знал, куда она пошла. За аптечкой. Каждый раз она обрабатывала его ранения, целовала в щёки, глаза, лоб, густую щетину, уголки губ, и сами губы. Он не отвечал на ненужную ему нежность. Кажется, разучился. Почувствовал приступ тошноты. Его вырвало в горшок с цветком. Ямач рассмеялся: никогда по отношению к нему враг не был настолько ласков. Не смотрел влюблёнными глазами. Вытер рот рукавом куртки и направился туда, куда послали. В ад, конечно же. Сейчас он заберёт половину сердца с собой, а вторую половину оставит стучать дальше с памятью о сегодняшнем дне. Оставит с огнём внутри, чтобы тоже пылала, как пылает он.        Ямач зашёл на кухню, открыл верхний шкафчик, вытащил бутылку виски. Отвинтил крышку, кинул на стол. Принялся пить живительную, как надеялся, жидкость с горлá. Не чувствуя горечи, жадно глотал янтарный эликсир, который не поможет забыться. Не поможет уснуть крепким сном, не поможет ничем, а только сделает хуже. И это будет хорошо.       Его отвлекли тихие шаги…       Она ставит аптечку на стол, зажигает тусклый свет. Знает: он не выносит слишком яркий. Сбрасывает плед, комком кидает на стул. Смотрит в его зелёные глаза, не светлые, не яркие, как раньше, а тусклые, бездушные, — отставляет бутылку на стол, садясь на столешницу, прикрывая глаза… В голове появляется образ отца, его требование. Ямач распахивает их, держит открытыми. Не хочет видеть. Не хочет слышать. Пытается не моргать. Едкий запах какой-то мази, которую она наносит на лицо, стирая кровь, приводит в чувства, шипит от дискомфорта и её нежных касаний. Она продолжает замазывать ссадины, с заботой дуя на них.       — Зачем пришёл?       — Сделать больно, — спокойно признался Ямач, переставая морщиться и позволяя гладить себя по лицу. Как бы ему хотелось сломать каждый её тонкий палец…       — Я не хотела…       — Хотела! Ещё как хотела, Эфсу-у-ун.       Ямач заметил, как она судорожно вздохнула, отвернулась, убирая руку от его лица, быстро поймал запястье, сжал в широкой, испачканной землёй ладони почти до хруста. Теперь Эфсун шипит от боли, пытается вырвать руку из крепких пальцев. Не выходит. Смотрит в глаза напротив щенячьим взглядом, замечает, как полные губы медленно растягиваются в ухмылке из-за неудачной попытки вырваться.       — Что будешь делать? — спросила она, сглатывая слова. — Убьёшь?       Ямач рассмеялся, покачал головой. Не удержался, моргнул, моля Аллаха хотя бы на несколько минут стереть из памяти образ отца.       — Не-е-ет, это слишком просто. Хочу, чтобы ты, как и я, горела каждый день и не могла сгореть дотла. Не могла превратиться в остывший пепел.       — Ты ненормальный, — шепнула она, сделав ещё раз дёрнув руку — безрезультатно, его ладонь сжалась сильнее. Вскрикнула.       — Да я вообще сумасшедший, — рассмеялся Ямач и тут же разозлился, демонстрируя самый лучший оскал, припасённый для избранных врагов. — Пойдём в спальню, там мне будет удобнее делиться с тобой огнём, — потребовал он и, вставая на ноги, потащил в комнату, куда она никого не пускала, даже его.       Эфсун задышала чаще. Её грудь быстро вздымалась, на скулах алел румянец, пальцы подрагивали. Ямач находился во власти безумия, был не в состоянии отступить. Дверь спальни захлопнулась, и Эфсун, чуть вздрогнув, попятилась. Ямач повернул ключ в замке. Стянул с себя куртку, расстегнул чёрную рубашку, отшвырнул в сторону. В ответ Эфсун вздёрнула подбородок и хмыкнула. Подобные выходки только заводили его; он не знал, кого они пугали — может, Аличо, разве только, — но его не могла отпугнуть надменность этих бесцветных глаз напротив. Член был готов порвать молнию на джинсах. С первой их встречи ему хотелось подчинить себе, стереть ртом усмешку с дерзких губ, заставить признать его силу, признать, что она никто для него, а он всё для неё. У него получилось: она влюбилась, но продолжала бесить теперь не враждой, а этой самой любовью.       Эфсун неверно истолковала молчание и сделала несколько торопливых шагов к двери. Он перехватил её, впечатал спиной в стену. Вскрикнула, попыталась врезать ему между ног по инерции. Потому что, привыкла защищать себя. Отстаивать честь и достоинство.       — Эфсу-у-ун, я намного сильнее, — прошептал Ямач, стиснул её в объятиях так сильно, чтобы закричала, потому что вот-вот хрустнет позвоночник. Он запустил руку под белую, почти прозрачную футболку, сдавил маленькую грудь, нашёл пальцами твердеющий сосок, зажал между подушечек пальцев. Дёрнулась, но он раздвинул коленом ноги и заблокировал все дальнейшие действия. Потёрся щекой о каштановые волнистые пряди волос, наклонил голову, прикусил кожу под скулой. Завтра проступит синяк — его отметины долго будут храниться на её коже. Это замечательно. Она затихла, привыкая к новой расстановке сил, оценивая свои шансы. Ямач резко развернул её лицом к стене. Член упёрся в упругую попку.       Ямач добивался от неё покорности, той, которую никто не добился. Эфсун всегда подчиняла себе. Но никто — её. Сегодня всё поменяется. Ямач чуть ослабил хватку, просунул руку между её бёдер, потёр промежность. Жар лона обжигал ладонь даже через ткань атласных шорт. Эфсун содрогнулась и всхлипнула. Ткань разорвалась от резкого движения руки Ямача. Очередь дошла и до хлопковых трусов. Оттянул их и накрыл ладонью ягодицы. Она дрожала: не привыкла, бедняжка, к таким грубым действиям. Только она имела право убить. Никому не позволяла рвать на себе одежду. Никому не давала ласкать себя жёстко. Ямач раздвинул складки между её ног, ввёл внутрь палец. Влажная сучка! Болезненное стеснение в паху было невыносимым, хотелось войти, заполнить и разорвать. Ямач вытащил пальцы, ослабил хватку и развернул Эфсун к себе: хотел видеть глаза по-прежнему, наполненные любовью. Видел. Ямач схватил её за горло. Его пальцы сжались — она принялась задыхаться, вырываться. Поднял над полом, накрыл губы своими, силой раздвинул их языком.       Не могла дышать, так же как и он больше не мог.       Не могла сопротивляться, как и он не мог сопротивляться отцу.       Ямач продолжал держать маленькое тельце на весу и терзать солённые от слёз губы.       Усмехнулся в её рот, кинул на широкую постель. Эфсун упала на шёлковую простыню.       Пыталась отдышаться и отползти подальше. Ямач поймал её за лодыжку и притянул к себе, нависая над ней. Её изящное тело извивалось под ним. Пришлось сжать её ноги, обхватить запястья, завести Эфсун за голову. Твёрдый член упирался во впалый живот. Их взгляды сошлись, уставились друг на друга, тяжело дыша, каждый из них знал это не ролевая игра, а крах их жизни.       Сколько ещё человек он потеряет из семьи? Сколько раз придётся убить ради их защиты?       — У тебя не получится отомстить мне… — прошептала Эфсун медленно через каждый вдох и выдох. — Не убивай во мне мои чувства к тебе, пожалуйста, — взмолилась, переставая дёргаться.        — Тебе, значит, можно лишать меня чувств, а мне — нет? — обиженно поинтересовался Ямач, надул губы. — Не убью, так и быть, но мучатся — заставлю.       Ямач ослабил хватку, встал на колени и перекатил её на живот. Пыталась отползти. Придерживая за лодыжку, он стянул с себя джинсы вместе с боксёрами. Сопротивление Эфсун слабело, он чувствовал это. Положил руки ей на бёдра, большими пальцами безошибочно находя две маленькие ямочки в верхней части ягодиц. Эфсун всхлипнула и чуть приподняла попку, неосознанно ища контакта с его горячим и твёрдым членом. Видел, как облизнула губы, и этот жест тут же отозвался пульсирующей болью в паху. Провёл пальцами по её промежности, ощущая смазку. Возбудилась ещё больше. Сука. Она задрожала, прижалась лбом к простыне, закрывая глаза.       — Разведи ноги. Шире, — велел он и всунул между ними колено. Принялся бить по ягодицам ладонью, хотел, чтобы кожа горела, и долго не могла сидеть. Эфсун затаила дыхание, забывая делать выдохи, пока, наконец, воздух не вырвался из её приоткрытого рта долгим криком.       Прижавшись членом и поводив им между ягодицами, надавил сильнее и направил его к входу в лоно. Оказавшись внутри, сделал толчок, проникая глубже. Она сдавленно вскрикнула, когда он заполнил до предела. Задвигался быстрее. Эфсун наконец-то перестала стонать, закричала во всё горло, почувствовав резкие движения.       Ямач сжал бедро, сильно, чтобы на нём появился ещё один синяк. Зубами вцепился в шею, продолжил двигаться. Он отдавал — она принимала. Не позволяя ей кончить, вышел. Резко схватив за плечо, развернул к себе. Намотал волосы на кулак, насадил на член, продолжил двигаться, контролируя движение, силой вбивался в горло. Излился семенем, заставляя подавиться и закашляться. Ямач прорычал, упал на кровать, пытаясь отдышаться, боясь закрыть глаза.        — Вкусно? — поинтересовался, повернув голову к забившейся в угол кровати Эфсун. Она вытирала опухшие губы и, услышав вопрос, кивнула.       — Ты больше не придёшь?       — Не приду, — уверенно ответил Ямач, поднимаясь с кровати, и, подобрав с пола джинсы и рубашку, принялся одеваться. Эфсун не отводила взгляда от его широкой спины. Он почувствовал взгляд, дёрнул плечами.       — Мои раны будет залечивать другая, прощай и не попадайся на моём пути. Будет хуже, — заверил он, подняв куртку, открыл дверь, быстро вышел, не обернулся: и так знал — она плачет. Слышал громкий всхлип:       — У меня не получится не появляться у тебя на пути…        Ямач знал, поэтому предупредил, усмехнулся, отправляясь к выходу из проклятого дома. Ожидая новой встречи…