1
28 апреля 2025 г., 17:25
***
— Не вижу в тебе ничего особенного, — бросил Тойя и, не колеблясь, проткнул пальцем полузастывший пузырь соплей, который выползал из крошечного носа Шото, осыпав его лицо ледяной крошкой. Малыш не проснулся; не захныкал, не вскрикнул, не сжал кулачки. И в этом таилась единственная удача: если бы он разразился плачем, Рей или Энджи вбежали бы в комнату, а Тойя вообще-то не имел права здесь находиться. Он осторожно зажал между пальцами крошечную ладонь, потряс её, наблюдая, как крошечный кулачок цепляется за его палец. — Жалкий ты, — фыркнул он, чувствуя, как что-то тёплое и тоскливое зашевелилось в груди. — Какой из тебя шедевр, даже ходить не умеешь. Как ты собираешься бороться с преступниками с таким дебильным лицом? Разумеется, если Энджи уделит ему внимание и обеспечит должную подготовку, подумал Тойя, скривившись, чувствуя, как в груди привычно поднимается мутная волна злости и обиды. Он хотел бы ненавидеть этого ребёнка. Хотел бы, но не мог. Достаточно было одного взгляда на Шото, чтобы понять: он был именно тем, о ком мечтал их отец. Его тело не перегреется, как у Старателя, его кожа не расколется в ожогах, как у Тойи. С самого рождения он был создан для того, чтобы воплотить мечту, которой Тойя тщетно стремился достичь. Тойя хотел бы завидовать, и он завидовал — яростно, безжалостно, но в этом гнилом чувстве скрывалось ещё нечто большее. Он наклонился, поднял из-под кроватки погремушку и плюшевого кролика, застрявших между прутьями, и аккуратно уложил их обратно. Стать героем, которым гордился бы Энджи, — единственное, чего он когда-либо желал. Но это вовсе не означало, что Шото будет желать того же. Если бы тот возненавидел эту судьбу — его никто бы не спрашивал. Он был бы таким же пленником, как и Тойя. И именно в этой невыразимо болезненной схожести кроилась истина: сколько бы Тойя ни ненавидел обстоятельства, ненавидеть этого глупого, восхитительно беспомощного малыша он не мог.***
Тойя не решался воспользоваться креслом-качалкой: скрип его ножек на деревянном полу мог разбудить кого-то из домашних. Всё его тело горело, пока он старался удерживать температуру кожи на той грани, которая лучше всего поддерживала бы едва стабилизировавшееся состояние Шото. Рей была слишком холодной чтобы согреть младшего сына, а Энджи — слишком холодным в другом, куда более страшном смысле. Тойя мучился: без должной подготовки управлять пламенем на таком уровне было невыносимо трудно, особенно с учётом растущего веса малыша. Шото безмятежно посапывал, прижавшись к горячей коже старшего брата, который медленно покачивался на месте. Лихорадка спала, но Шото упрямо отказывался засыпать. Родители уже махнули рукой, решив оставить его одного, пока не вымотается в слезах, — а Тойя прокрался к нему. Снова. Он ощущал почти сладостное упоение от того, с какой лёгкостью мог утихомирить его: достаточно было позволить малышу пососать его палец и согреть его своим телом. Не то чтобы Тойя жаждал нянчиться с этим крохотным созданием. Просто он сам не мог спать, пока этот истеричный плач резал ему сердце. И уши, между прочим. Тойя осторожно перехватил малыша другой рукой и продолжил покачиваться, насмешливо фыркая на лужицу слюны, что оставил Шото: — Тебя тошно таким видеть, ты знал об этом? — прошептал он, уткнувшись носом в пушистые мягкие волосы младшего. Вот же паршивец.***
Тойя ел молча, практически осторожно, словно находился на острие ножа. Такие ужины, когда за столом собиралась вся семья, случались редко после рождения Шото. Энджи ввёл строгие правила: держать малыша подальше от остальных, на совместных трапезах тоже. Ни Фуюми, ни Нацу, похоже, не придавали значения тому, как важно было для Тойи это общение. Он сидел, не отрывая взгляда от тарелки, и ловил каждое едва заметное движение на лице отца, в надежде заранее уловить признаки недовольства. В комнате царила гробовая тишина, разбавляемая лишь бездумным бормотанием Шото, который, как всегда, оставался вне всяких запретов. Логика подсказывала, что требовать тишины от младенца глупо, но это было ещё одним занозистым уколом в длинном списке обид, пусть сам этот список и не поддавался логическому объяснению. — Я... я-я... гббб, — залепетал Шото, надувая пузыри из слюней. Тойя вперился взглядом в тарелку, упорно игнорируя широко распахнутые глаза Шото и цепкие пальчики, что тянулись к нему. "Я-Я", именно так он звал его ночью, когда Тойя тайком приходил в детскую. — Скоро он заговорит, — гордо заметил Энджи, расправляя плечи. Рей лишь молча кивнула.***
— Давай сильнее, Шото, ты можешь, — подначивал брата Тойя, подняв руку, на которой остались пятна от яйца и следы беконного жира. — Сейчас покажу ещё раз, смотри! Глаза Шото, полные неподдельного восхищения, светились доверием, отчего щеки Тойи запылали. Кухонный пол был завален осколками яичной скорлупы и пережаренным беконом. Фуюми устроила бы им разнос, но её здесь не было. Никого не было — только Тойя и Шото. Он заманил младшего брата на кухню обещанием показать нечто по-настоящему крутое. И это уже было нарушением всех правил. Шото с восторженным писком наблюдал, как яйцо моментально поджарилось, коснувшись раскалённой кожи старшего, чьё лицо сияло от переполняющей гордости. Именно так Тойя хотел научить его: причуда — это не только тренировки и геройство. Она были действительно чудом. Личным, неповторимым, незабываемым, порой изматывающим. И он хотел, чтобы Шото полюбил свою силу так, как Тойя сам не смог. Чтобы младший всегда помнил: первым, кто открыл ему этот путь, был именно его старший брат. Шото взял новое яйцо, нахмурив лоб в сосредоточении. Тойя накрыл его ладошку своей, переплетая их пальцы: — Да, правильно, чуть сильнее.***
— Он же умер? — с досадой спросил Шото, забираясь к нему на колени. — Ты неправильно читаешь! Тойя нахмурился, вспомнив, что сам изменил ход событий в глупом рассказе, сделав смерть одного из персонажей более кровавой. История была скучной, что поделать. Он поднял книгу, освобождая место для устроившегося на его бедре Шото. — Умер, — хладнокровно подтвердил старший, — Понял бы, если бы не перебивал. Хочешь узнать, чем всё кончится? Шото энергично замотал головой и, не стесняясь, уткнулся лицом в его бедро. — Тогда молчи и слушай, — велел Тойя, машинально перебирая его белые и красные пряди. Потому что мог. Потому что рядом не было никого, кто заставил бы Шото быть идеальным. Он читал дальше, рассказывая, как этот призрак — не настоящий герой, а лишь отголосок и вряд ли он ещё появится. Едва слышное посапывание, прерывистые вдохи, щекочущие кожу, были для Тойи куда важнее скучной сказки про принца и беспомощную принцессу. Он продолжал читать, вкладывая в слова наставление: спасать себя нужно самому, а не ждать героя. Потому что ему не нужен был слабак в качестве младшего брата.***
Проснувшись от чего-то неясного, Тойя почувствовал на щеке что-то вроде поцелуя. Младший приложился к нему губами снова — тихо, несмело. И только тогда Тойя понял: он плакал во сне. — Тебе нельзя здесь быть, Шото, — проворчал он. В ответ — ещё один поцелуй. — Я тебя люблю, — прошептал Шото в темноте, с той трогательной интонацией, которая выдавала его уязвимость. Вероятно, младшему снился кошмар, где он остаётся один. Тойя обнял его за талию, перекатившись так, чтобы Шото оказался между ним и стеной, прикрыв их одеялом, словно создавая маленькую крепость и обманчивое чувство защиты. — Я знаю, что ты любишь, — отозвался Тойя, чмокнув его в пухлую щёку в ответ. Где это было видано, чтобы для братьев поцелуи всё ещё казались в порядке вещей? Потакая этому всепоглощающему порыву и непонятному чувству, он начал щекотать нежную кожу живота, от чего Шото захихикал, а сердце Тойи болезненно сжалось. — А ты меня любишь? — прошептал Шото, с трепетной надеждой в голосе. Тойя поцеловал его в висок. — Все тебя любят. Это, на самом деле, было ложью, но Шото пока слишком мал, чтобы различать искреннюю любовь и эгоистичное обладание. — А ты? — не унимался младший, и даже в темноте Тойя видел, как тот выпячивает нижнюю губу, которую можно поцеловать. — Я твой старший брат, о чём тут спрашивать, дурачок, — ответил Тойя, пряча его под своим подбородком, будто это могло спасти их обоих. Шото тяжело вздохнул, согревая своим дыханием его шею. Тойя знал: если бы его заставили вслух признать, сколько в нём любви к младшему, мир содрогнулся бы. Шото был рождён для великих свершений. Тех, до которых Тойя не дотянется никогда. Быть его старшим братом — это всё, что ему позволено. И всё же, пока Шото ещё маленький, пока разница между любовью, одержимостью и тайным желанием не стала безраздельной, Тойя притянул его ближе, позволив тайной мечте пустить в сердце свои первые корни.
