Проклятые

      Прошёл не один год с тех пор, как мир обрёл хрупкий покой. Прошёл не один год, как Вэй Усянь внезапно и без предупреждения восстал из мёртвых. И бесконечно долгие годы прошли с тех пор, как Цзян Чэн начал заставлять себя верить, что ненависть — единственное, что связывает его с человеком, который когда-то был ближе родного брата.       Лёгкий ветер мягко покачивает алые фонари, украшающие сад резиденции главы клана Не. Их тёплый свет дрожит в глазах гостей, собравшихся на праздник, отражается в полированных блюдах с угощениями и чашах с напитками. Воздух пропитан ароматом благовоний, сладостью вина и мелодией музыкальных инструментов. Заклинатели всех кланов собрались сегодня, чтобы почтить традиции и утонуть в иллюзии редкого мгновения мира.       Но для Цзян Чэна этот вечер и эта ночь не значат ровным счётом ничего. Он пришёл только для того, чтобы соблюсти приличия.       Он стоит в стороне, подальше ото всех, в тени, сжимая нетронутую чашу вина, делая вид, что принимает участие в происходящем. Цзян Чэн наблюдает за гостями, за их улыбками, за их разговорами, чувствуя себя чужим, вырванным из этого праздника жизни. И его взгляд невольно вновь и вновь находит один силуэт — человека в чёрном с алой лентой в волосах, окружённого белоснежными одеяниями приглашённых заклинателей Гусу Лань.       Вэй Усянь.       Его названый брат.       Его вечное проклятие.       Тот смеётся, запрокинув голову, и его смех разрывает сердце на части. Рядом с ним, как неизменный спутник, Лань Ванцзи — всегда спокойный, до ужаса преданный. Со взглядом, полным такой любви, что Цзян Чэну становится тошно; со взглядом, направленным на Вэй Усяня, наполненным таким нескрываемым восхищением, словно тот — единственная звезда в сегодняшнем тёмном небе, который просто отвратителен.       Но Вэй Усянь выглядит счастливым. Его чёрные одежды с алой вышивкой контрастируют с белоснежными одеяниями Лань Ванцзи. Словно мрак и свет, что обрели гармонию в своём единении. Эта картина режет что-то внутри, как лезвие, вонзаясь глубже с каждым новым взглядом. Цзян Чэн сжимает свою чашу так, что костяшки пальцев белеют. Боль, острая и неумолимая, пронзает насквозь, но он не может — не хочет — признать это и назвать то, что чувствует, своим именем. Это всё слишком запутанно, слишком тяжело. Слишком глубоко похоронено под слоями гнева и предательства.       Не Хуайсан, глава клана Не, поднимается со своего места, привлекая взгляды. Его шёлковые одежды шелестят, а в руках раскрывается замысловатый веер с пейзажем. Улыбка его кажется совсем по-юношески невинной, но глаза… О, эти глаза выдают хитрость, что таится за маской беспечности.       — Господа заклинатели! — Громкий голос прерывает шум. Не Хуайсан стоит на небольшом возвышении, изящно обмахиваясь веером. — Сегодня ночь полной луны. Ночь, когда границы между мирами становятся тоньше. Так почему бы… нам не уменьшить границы между нашими сердцами?       Гости начинают шептаться, а их взгляды — наполняться любопытством. Не Хуайсан улыбается, прикрыв нижнюю часть лица веером, и в его глубоких хитрых глазах вспыхивает искра.       — Я предлагаю игру, — продолжает он с отчётливо различимым лукавством в голосе. — Пригласите на танец того, кого ненавидите.       Сад взрывается удивлёнными возгласами и нервным смехом. Не Хуайсан обводит взглядом гостей, и на краткий миг его глаза встречаются с глазами Цзян Чэна. И в них — вызов.       Цзян Чэн чувствует, как сердце пропускает удар. Он знает, что Не Хуайсан не просто так предлагает эту «игру», и поэтому сжимает зубы. Понимает, что это не просто шутка, понимает, что Не Хуайсан всегда видел больше, чем показывал. Всегда знал больше, чем говорил. И сейчас его слова были направлены прямо в сердце главы клана Цзян.       Музыканты нерешительно играют тихую мелодию, но никто не двигается с места. Гости переглядываются, посмеиваются, не воспринимая предложение всерьёз. Кто в самом деле осмелится танцевать с врагом на глазах у всех?       Цзян Чэн переводит тяжёлый взгляд на Вэй Усяня. Тот стоит, прислонившись к деревянной изысканной ограде, и что-то тихо говорит Лань Ванцзи, как будто бы пропустив мимо ушей предложение главы клана Не, полностью увлёкшись своим спутником.       Ненависть. Цзян Чэн должен ненавидеть его. За все потери, за все страдания, за всё, что могло бы быть, но никогда не будет.       Ненависть. Но действительно ли чувство, которое он испытывает к Вэй Усяню, в самом деле ненависть? Или это что-то другое, более глубокое, более мучительное, более… личное?       Ненависть. Да, но не к нему, а к самому себе. За то, что не смог простить. За то, что даже сейчас, спустя столько лет, не может отпустить.       Цзян Чэн с громким стуком ставит нетронутую чашу с вином на стол и делает шаг вперёд. Ещё шаг. И ещё. Гости расступаются перед ним в недоумении и лёгком благоговейном страхе, а их шёпот разносится за спиной, но он не разбирает слов. Его тяжёлый взгляд прикован к Вэй Усяню, и с каждым шагом что-то внутри неумолимо трещит, раскалывается, а он просто… позволяет чувствам ломать себя сейчас. Хотя не мог допустить этого на протяжении многих лет.       Вэй Усянь оборачивается. Его глаза расширяются, а с губ срывается короткий выдох от удивления. Лань Ванцзи заметно напрягается, готовый вмешаться, защитить, как делал это раньше, но тот касается его руки, останавливая.       Цзян Чэн замирает в паре шагов. Сад тонет во внезапной тишине.       Не говоря ни слова, он протягивает руку — ладонью вверх, чуть подогнув пальцы, словно маня к себе. Приглашая. Вызывая. Его глаза говорят больше — в них смешиваются боль, ярость и что-то ещё, что так безжалостно терзает годами. Что-то такое, в чём тяжело признаться даже самому себе.       Вэй Усянь смотрит на его руку — и время мучительно растягивается. В его взгляде мелькает понимание, грусть, но он улыбается — не той яркой улыбкой, что обычно, а слабой, почти болезненной, безмолвно говоря: «Я знаю. Я чувствую».       И вкладывает свою руку в протянутую ладонь.       — А-Чэн, — шепчет он так тихо, одними губами, чтобы только Цзян Чэн мог услышать.       И это прикосновение обжигает, как пламя. Тёплая рука Вэй Усяня в его ладони — реальность, от которой невозможно убежать. И перед ним сейчас находится не призрак, не воспоминание, а простой человек из плоти и крови.       Музыканты, словно опомнившись, начинают играть мелодию — плавную, почти нежную, отзывающуюся где-то в глубине души.       Цзян Чэн медленно ведёт его в центр сада. Они встают друг напротив друга, всё ещё держась за руки, и затем Цзян Чэн осторожно кладёт свободную руку на пояс Вэй Усяня, чувствуя тепло его тела сквозь тонкий шёлк, и тот, не колеблясь, опускает вторую ладонь на его плечо.       И они начинают танцевать.       Вокруг них образовался круг из молчаливых зрителей. Никто не ожидал, что явная шутка Не Хуайсана будет воспринята всерьёз. Никто не ожидал увидеть главу клана Цзян, танцующего с Вэй Усянем — человеком, которого он когда-то поклялся ненавидеть до конца своих дней.       Первые движения были неуверенными, болезненно неловкими, словно они оба боялись сделать неверный шаг и упасть в пропасть. Но с каждым новым аккордом, проникающим в самое сердце, их тела вспоминали то, что разум пытался забыть, — они всегда были частями одного целого, пусть и разорванными жестокой судьбой и собственной гордостью. Две тени сплетались на земле в единый узор, будто никогда не могли и не должны были разойтись.       Вэй Усянь смотрел в глаза Цзян Чэну, не отводя взгляда. В его собственных отражались звёзды, лунный свет и нечто такое глубокое, знакомое, что заставляло сердце Цзян Чэна сжиматься от боли и от непонятной и хрупкой надежды.       Музыка становилась всё более страстной, словно отражая бурю эмоций, бушующую внутри танцующих. Их движения ускорялись, тела находились в опасной близости, которая одновременно пугала и манила, а их дыхание смешивалось в прохладном воздухе. Рука Цзян Чэна на поясе Вэй Усяня сжалась крепче, пальцы впились в шёлк одежды, притягивая его ближе — не с нежностью, но с какой-то отчаянной необходимостью. И Вэй Усянь не сопротивлялся — он никогда не мог по-настоящему сопротивляться Цзян Чэну, даже когда тот был готов его убить; он двигался с той же лёгкостью, с которой всегда следовал за своим сердцем — и они слились в идеальной гармонии, как будто их тела помнили друг друга лучше, чем они сами.       Они танцевали, и мир вокруг них растворился. Не было ни гостей с их шёпотом и удивлёнными взглядами, ни прошлого с его кровоточащими ранами и непрощёнными обидами, ни будущего с его пугающей неопределённостью. Был только этот момент, только они двое, только музыка и танец, в котором сейчас не было места для клятв и обещаний. Только движение, только ритм, только двое людей, связанных прошлым, которое невозможно изменить, но которое… возможно, можно простить.       Цзян Чэн вёл его с властностью, словно имея на это право, и Вэй Усянь следовал за ним, доверяя так, как доверял в детстве, как мог доверять, если бы всё было иначе. Это доверие подобно клинку в сердце — острое, болезненное. Как он может доверять после всего, что было между ними? Как может смотреть с такой открытостью, с такой… нежностью, которая жжёт сильнее ненависти?       Цвета их одежд — глубокий пурпурный и горький чёрный — сливались воедино, будто сама ночь танцевала с сумерками. Лунный свет играл со светом фонарей на их лицах, подчёркивая каждую черту и каждую эмоцию. Цзян Чэн видел, как менялось выражение лица Вэй Усяня — от грусти к чему-то более глубокому, более сложному. Он видел, как его глаза становились влажными, как губы слегка дрожали, как дыхание становилось более прерывистым. В этот момент Цзян Чэн заметил в его взгляде отражение своей собственной боли, своего собственного одиночества. И это стало невыносимо.       Он видел только его глаза и тонул в них. Чувствовал только его руку в своей — тёплую, слегка подрагивающую. Ощущал только его тело рядом, такое знакомое и такое чужое одновременно. Всё остальное — гости, сад, даже Лань Ванцзи с его нечитаемым выражением лица — было просто далёким фоном где-то позади.       Они продолжали танцевать, но что-то изменилось. Напряжение между ними стало почти осязаемым, тяжёлым. Рука Цзян Чэна на поясе Вэй Усяня сжалась до боли, пальцы впились в ткань его одежды, словно пытаясь дотронуться до кожи. Вэй Усянь не возражал, не отстранялся, не пытался ослабить хватку. Он сжал пальцы на его плече в ответ — сильно, судорожно, словно боялся отпустить.       Музыка приближается к финалу, и Цзян Чэн делает последний поворот, резко притянув Вэй Усяня к себе. Их тела сталкиваются, и на мгновение они застывают, глядя друг другу в глаза и тяжело дыша. Мелодия плавно стихает, но они не отстраняются. Их лица оказываются так близко — слишком близко, непозволительно, почти что неприлично, — что он чувствует горячее и сбившееся дыхание Вэй Усяня на своих губах и то, как его сердце беспокойно бьётся рядом с собственным.       Они смотрят друг на друга, и в этом взгляде больше слов, чем они когда-либо говорили. Больше чувств, чем когда-либо признавали. Больше правды, чем когда-либо были готовы принять. В нём всё: боль, любовь, сожаление, прощение, так и оставшееся невысказанным.       И музыка заканчивается.       Тишина. Их руки всё ещё переплетены, их тела — слишком близко. Но Цзян Чэн не отпускает его, и Вэй Усянь не спешит отстраниться.       Гости смотрят на них с разными эмоциями: с изумлением, некоторые — с неодобрением, некоторые — с пониманием. Не Хуайсан наблюдает из-за своего раскрытого веера, и в его глазах отражается нечто похожее на удовлетворение.       К ним подходит слуга с подносом, на котором стоят две чаши с вином. Цзян Чэн машинально берёт одну, не отводя взгляда от глаз Вэй Усяня и продолжая прижимать его к себе. Вино, красное, как кровь, жидким рубином отражает свет луны и фонарей. Он медленно подносит чашу к губам и осушает её одним глотком. Оно обжигает горло, но не так сильно, как обжигает взгляд — тёмный, глубокий, полный невысказанных слов и непролитых слёз. На вкус — такое же горькое, как и мысли, как жизнь без человека, стоящего перед ним. Как всё, что связывает его с Вэй Усянем.       Затем, в порыве эмоций, которые не может — не хочет — контролировать, в жесте, полном ярости и отчаяния, Цзян Чэн резким движением руки бросает чашу. Звук разбивающейся изысканной керамики эхом разносится в тишине сада. Осколки разлетаются по земле около ног. Символично.       Он смотрит на Вэй Усяня ещё мгновение, затем решительно отпускает его, разворачивается и идёт прочь, не оглядываясь, зная, что если обернётся, то уже не сможет уйти. Он чувствует на себе взгляд — тяжёлый, вопрошающий, болезненный. Но всё равно не оборачивается.       Потому что должен уйти. Потому что некоторые раны слишком глубоки, чтобы их можно было исцелить. Некоторые слова слишком тяжелы, чтобы их можно было произнести. Некоторые чувства слишком сильны, чтобы их можно было выразить.       Его шаги эхом отдаются в тишине. Каждый — как напоминание о том, что некоторые раны никогда не затянутся. Некоторые чувства никогда не умрут. Некоторые люди никогда не перестанут быть частью твоей души, даже если ты поклялся их ненавидеть.       Он идёт через сад, через толпу расступающихся перед ним людей, через собственную боль и собственные сомнения. Идёт, не зная куда, лишь бы только прочь — от Вэй Усяня и от того, что только что произошло между ними.       От правды, которую так долго отрицал.       Лунный свет следует за ним. А в голове, в мыслях — лишь одно. Имя, которое он не может больше произнести вслух. Имя, которое было выжжено в его сердце, как клеймо.       Вэй Ин.       Его брат.       Его враг.       Его проклятие.       Его несбывшаяся мечта.       Вэй Усянь остаётся стоять, глядя ему вслед. Рука, всё ещё тёплая от прикосновений, медленно опускается. Он не берёт вторую чашу. В этом нет нужды.       Он уже пьян.       От него.       От танца.       От близости.       От боли, что никогда не утихнет.       Возможно, они действительно прокляты. Прокляты любить друг друга так сильно и так болезненно, что это чувство может существовать только под маской ненависти и безразличия. Прокляты быть так близко и так далеко одновременно. Прокляты знать, что некоторые мосты сожжены навсегда, и никакое заклинание не сможет их восстановить.