Позиция жертвы

Аманэ ненавидел плакать. Точнее, он ненавидел себя, когда плакал. А плакал он смущающе часто на протяжении всей жизни (и даже после еë конца). Он рано научился плакать молча, потому что научиться вообще не плакать не смог. В раннем детстве вместо своих рыданий он слышал мамины. Она всегда выглядела так, будто вот-вот заплачет, когда смотрела на него, и часто, выйдя из его комнаты, сползала по стене и глухо ревела. Аманэ мог представить, как она прикусывала костяшку, чтобы он не услышал. Но он всë равно слышал. И ему хватало этого сполна. Он не думал, что может винить еë в этом. Когда вам спустя долгие годы попыток наконец удаëтся родить ребëнка — даже двух, — вы не ожидаете, что то, что вы звали благословением, обернëтся постоянными визитами врача, вопросами: «Когда нии-чану станет лучше?», запахом болезни и надвигающейся смерти. Мама скорбела. Она заботилась о нëм, кормила с ложки и помогала мыться, но ей было больно смотреть на своего ребëнка. Аманэ причинял ей боль, когда утопал в своëм футоне, маленький, худой и бледный. И он причинял ей ещë больше боли, когда она заставала его плачущим. Когда он выбирал неудачное время, чтобы сломаться, и мама заходила в комнату с подносом в руках, время обедать, Аманэ, и еë самообладание громко трескалось; к ней приходило осознание, что еда остынет и снова не будет съедена: Аманэ всегда чувствовал тошноту после того, как плакал. Или когда ему было слишком больно, чтобы сдерживать жалкое, уродливое хныканье, и он звал еë, желая почувствовать тепло еë нежных, но дрожащих рук на своëм холодном и потном теле; это заставляло его рыдать ещë более несдержанно, когда облегчение и сожаление обжигали его грудную клетку, и это заставляло еë извиняться и плакать ему в волосы, когда он не переставал дрожать в еë руках часами. Когда исчез Цукаса, вместо своих рыданий Аманэ слышал ничего. Тишина давила ему на уши. Мама была убита горем. Не успела она обрадоваться тому, что еë старший сын выздоровел, как прямо из-под носа испарился младший. Мама не плакала, у неë было пустое лицо. Она только шептала, словно в бреду: «Я проклята, я не должна была рожать их, это моя вина», пока папа, тихий, как призрак, держал еë в своих объятиях. На протяжении тех шести месяцев, что Цукасы не было с ними, Аманэ плакал каждую ночь. Он чувствовал себя так, будто из его груди вырвали сердце. Цукаса был его второй половинкой, и без него Аманэ ощущал отвратительную пустоту внутри. Цукаса был тем, ради кого Аманэ улыбался, ради кого Аманэ пытался храбриться (даже если боялся) и ради кого играл роль старшего брата. Цукаса был якорем Аманэ. Смыслом Аманэ. Звëздами, окружавшими луну на небесном своде. Но Цукасы не стало, и Аманэ чувствовал себя больным, глядя на одинокую луну через окно их ошеломительно тихого дома. Он хотел вернуть Цукасу. Он хотел вернуть свои звëзды и больше не быть одиноким. Аманэ ненавидел себя, когда плакал. Потому что он не имел права расстраивать маму ещë сильнее. Она изо всех сил старалась сделать его счастливым, даже если всë в их жизнях шло не так, даже если они были прокляты, даже если они физически ощущали пустоту, пришедшую на смену Цукасе. Мама пела ему колыбельные, читала книжки, готовила пончики по выходным и качала на качелях во дворе. Она делала всë, что должна была делать хорошая мать, хотя Аманэ видел боль в каждом еë движении. Аманэ был здоров, больше не кашлял и не задыхался, но ей всë ещë было больно находиться рядом с ним. Аманэ продолжал причинять ей боль. И он не думал, что может винить еë в этом. У него было лицо Цукасы. Цукасы, который исчез. Аманэ был благодарен маме за то, что она вообще смотрела на него и прикасалась к нему, хотя ей было больно. Она могла начать избегать его, чтобы не вспоминать о горе, преследовавшем еë повсюду с момента появления близнецов. Аманэ не стал бы винить маму в этом. Но она всë ещë любила его, хотя он делал ей больно одним своим существованием. Так какое право он имел причинять ей ещë бóльшую боль своими слезами? Прошло время, и Цукаса вернулся, как будто вселенная ответила на молитвы Аманэ, исполнила его желание, вернула его звëзды. Аманэ больше не чувствовал себя одиноким и пустым. И, конечно, сначала Аманэ это нравилось. Он липнул к младшему брату и был рад, что Цукаса липнул к нему в ответ. Они не расставались ни на минуту. Одна маленькая липкая рука в другой, одно плечо к другому. Они спали нос к носу на одном футоне, ели из одной тарелки и пили из одной чашки. Заканчивали фразы друг за друга. Всегда вместе, как единое целое. Цукаса был счастьем Аманэ, и он вернулся. Аманэ был счастлив. То короткое время, на протяжении которого всë, как казалось, было хорошо, стало единственным временем, когда Аманэ не плакал. Но это оказалась иллюзия. Затишье перед бурей. Что-то было не так. И скоро Аманэ снова начал плакать. Потому что да, Цукаса вернулся, а Аманэ оставался здоровым, но даже после воссоединения семьи всë не стало хорошо. Аманэ больше не чувствовал себя пустым, но он чувствовал себя переполненным, чувствовал, что трещит по швам. Он не был одинок, но Цукаса всегда был рядом, всегда следил краем глаза. Оба ребëнка их мамы были здесь, живы и не на грани смерти, но Цукаса был уже не тем, и мама водила его по церквям и храмам, до синяков сжимая тонкое детское запястье и крича: «Это не мой мальчик, это проклято, верните мне сына». Аманэ ненавидел себя, когда поверил, что это правда не Цукаса. Аманэ ненавидел себя, когда мама стала избегать его, оставляя наедине с Цукасой. Аманэ ненавидел себя, когда не мог удерживать еду внутри себя, и ненавидел себя, когда его кожа стала покрываться синяками от любого тычка, и ненавидел себя, когда никто не хотел работать с ним над групповыми школьными проектами, и ненавидел себя, когда возненавидел Цукасу. Но особенно сильно Аманэ ненавидел себя, когда плакал. Потому что это не могло никак помочь ни Цукасе, ни маме, ни папе, ни ему самому. Это делало его больным и расстраивало других людей. Они были растеряны, смущены, грустили, им было больно, и Аманэ просто всë портил. Но он не мог перестать плакать. Он не мог перестать терять контроль и думать об ужасных вещах, заставляющих его ненавидеть себя только сильнее. Он хотел бы, чтобы другим было так же больно, как ему. Он хотел бы, чтобы мама перестала избегать его, обняла и поцеловала следы на его руках. Он хотел бы иметь нормальную, счастливую семью. Он хотел бы, чтобы никто больше не трогал его, чтобы его просто оставили в покое. Он хотел бы умереть. Он хотел бы убить Цукасу. Он убил демона. Тела мамы и папы лежали в нескольких метрах оттуда. Он убил Цукасу. Аманэ вырвало на рубашку брата. Он убил себя. Кровь была повсюду, в воздухе стоял сильный металлический запах. Корчась на мокром полу из-за ножа в груди, Аманэ плакал так громко и безутешно, как не должен был плакать ни один убийца. Аманэ был монстром. Он ненавидел себя. Но он не исчез, как хотел бы, и продолжил делать людям больно, став злым духом. Ханако. Аманэ ненавидел Ханако. Аманэ ненавидел то, что сделал и заставил сделать других, будучи Ханако. Аманэ ненавидел то, что девчонка Минамото не изгнала его; сжалилась, запечатала в качестве компромисса и дала новый смысл продолжать эту цепочку горя. Но он не думал, что может винить еë в этом. Или винить Цукасу. Или маму с папой. Или равнодушных учителей. Аманэ не знал, кого может винить в этом. Иногда он чувствовал обиду на них, хотел прокричать им в лицо: «Почему ты пожалела меня?», «Почему ты сделал это?», «Почему вы ничего не сделали?», «Помогите, пожалуйста», но чувствовал, что это неправильно, глупо. Он не жертва. Он проклял свою семью, родившись у супругов Юги одним ноябрьским утром, и даже после смерти умудрялся создавать проблемы каждому, с кем хоть раз разговаривал. Если ему и больно, то абсолютно оправданно. Око за око. Аманэ не думал, что может винить кого-то в этом. В конце концов, все произошедшие трагедии стали результатом его действий, верно? Поэтому Аманэ винил себя. Возможно, если бы он умер сразу после рождения или не рождался вовсе, то не заболел бы и не обрëк свою семью на вечное горе. Возможно, это была его вина, что мама сошла с ума, а папа молчал, а потом они умерли, нет, Цукаса убил их, нет, демон убил их, нет, Аманэ убил их. Аманэ убил всю свою семью, а потом убил себя, но всë равно плакал так, как будто это он тут был жертвой. Поэтому он ненавидел себя, когда плакал. Поэтому он умел плакать молча. Но вообще не плакать Аманэ не научился даже когда стал призраком. Он застыл во времени вместе со всеми синяками на своëм теле и вместе со всеми уродливыми, неправильными эмоциями в своей голове. Всë такой же жалкий, слабый и создающий проблемы. Поэтому он ненавидел себя. Аманэ хотел бы исчезнуть, но не мог, пока не исправил бы свои грехи. — Ками-сама, я хочу никогда не рождаться. В таком случае Цукасе не придëтся жертвовать собой, а маме с папой не будет больно смотреть на собственных детей.