camera obscura

В конце августа ребятам внезапно перепадает четыре выходных. Они только что вернулись из Японии, едва закончились цепочка фестивалей и американские концерты мирового тура. Следующий камбэк состоится в начале ноября, и им предстоит ещё много дел, однако стоило расписанию неожиданно сорваться, как главный менеджер освободил в их календаре аж четыре дня подряд. — Распорядитесь ими с умом, ладно? — говорит он Хонджуну, который, приехав в компанию на танцпрактику, узнаёт эту новость первым. Они оттачивают хореографию для заглавки перед съёмками клипа, которые планируются на начало сентября. Всё уже практически разучено, осталось лишь отполировать детали. Раз уж всё стало известно в последнюю минуту, планирование поездки за границу принесёт одни хлопоты, не стоит оно того. Сперва Хонджун решает, что Тайланд или Тайвань сгодятся для короткого отпуска, но затем отметает эту идею. Он бы предпочёл провести побольше времени в студии, чтобы попрактиковаться в игре на гитаре или начать собирать воедино демки к следующему камбэку xikers. Всегда найдётся чем заняться, и если Хонджуну выпадет возможность поработать, не ощущая нависшую над собой тень других обязательств, то, по крайней мере, он сможет расслабиться — насколько это возможно, прежде чем ему станет скучно. Мэддокс скорее всего посмеялся бы над ним. У остальных парней тоже планы. Чонхо уезжает к родителям на несколько дней, Уён с Саном и Ёсаном отправляются в гости к семье Чона в Ильсан. А Минги с Юнхо едут на Чеджу. — Просто чтоб ты знал, ты едешь со мной в Чинджу, — произносит Сонхва не терпящим возражений тоном, когда они снова собираются после обеденного перерыва, — Я разговаривал со своей мамой, а она поговорила с твоей, так что если не хочешь расстроить мать, закопавшись в работу во время отпуска, значит едешь со мной.

***

Вот так и получилось, что два дня спустя, Хонджун обнаруживает себя за рулём Вольво, рядом сидит и что-то напевает Сонхва, и они держат путь в Чинджу по 35 шоссе. Несмотря на то, что лето идёт на спад, на улице по-прежнему стоит тепло, и всю неделю должно быть солнечно. По мысли Хонджуна, в такую теплынь нет ничего хуже, чем торчать на работе. Дело в том, что он никогда не был раньше в Чинджу. За всю их восьмилетнюю дружбу с Сонхва, он никогда не был у него дома. Однажды они все вместе ездили в гости к Сану в Намхэ, но нога Хонджуна никогда прежде не ступала на порог родного дома Сонхва. Много раз он виделся с родителями Сонхва, и с некоторыми его друзьями тоже, но большая часть жизни Сонхва до Ateez по-прежнему оставалась для Хонджуна загадкой. Например, такие обыденные вещи как район, в котором вырос Сонхва, какие вкусняшки продаются в его любимом магазине по соседству, какие секреты хранит его детская спальня. Порой Хонджун задумывается, а нормально ли это вообще, а что, если он разочаровал Сонхва уже тем, что ни разу не выказал желания приехать в гости. Друзья ведь должны знать всякое такое друг о друге. Сонхва же бывал раньше с Хонджуном в Аняне. Разве не странно, что Хонджун, в свою очередь, никогда не ездил к Сонхва? — Мои родители не кусаются, знаешь ведь, — говорит Сонхва, выдёргивая Хонджуна из размышлений. Развернувшись к нему лицом, Хонджун тут же ловит ответный взгляд Сонхва. — Извини, просто… у тебя такой вид, как будто ты на каторгу едешь. Если тебе правда не хочется ехать со мной, стоило сказать об этом, Хонджун-а. Ты не обязан мне во всём потакать. Хонджун мысленно поморщился, внутри всё аж скрутило. — Что? — спрашивает он, стараясь звучать недоверчиво нежели виновато, — Ай, Сонхва-щщи, ты меня за кого принимаешь, а? Если я не хотел бы ехать, меня бы тут не было, ясно? Нет, я просто… ладно, не важно. «Трус», — звучит тоненький голос на задворках сознания. Сонхва смотрит на него с таким видом, словно хочет сказать что-то ещё, а затем отводит взгляд к окну — зелёные просторы выглядят как нарисованные. Краем глаза Хонджун продолжает поглядывать на него, прячась за очками. Сонхва смотрит в окно, его профиль подсвечивают лучи, проникающие снаружи: высокие скулы, королевскую линию носа, сильный подбородок. Его солнечные очки то и дело съезжают из-за того, что Сонхва слегка вспотел несмотря на включённый кондиционер, ведь на него сквозь стекло с пассажирской стороны обрушивается поток палящего солнечного света. Это… это нечто. Хонджун отводит взгляд. Они заруливают на заправку прямо на выезде из Гымсана, чтобы размять ноги, и занимают последнее свободное место возле бензоколонки. Хонджун терпеливо ждёт, пока работник наполнит бак, а Сонхва тем временем заходит в магазинчик и вскоре возвращается с охапкой закусок. — Я взял твою любимую штуку с Нутэллой, — говорит он, кладя пакет на заднее сидение, — ещё у нас есть кимпаб, я захватил сосиски, варёные яйца и немного чипсов с креветками. О, и пачку Чокопая. Вот, возьми. Хонджун повернулся как раз вовремя, чтобы поймать сосиску, которую ему бросил Сонхва. Надо же, любимая марка Хонджуна. — Ты взял нам попить или я схожу куплю? — спрашивает он, разворачивая упаковку, чтобы откусить кусочек. — Есть банановое молоко и ячменный чай, — отвечает Сонхва, воюя с обёрткой от сосиски, — но если хочешь кофе или ещё чего-то, я могу просто… — Неа, всё хорошо. — Качает головой Хонджун. — Дай-ка мне банановое молоко. Некоторое время они едят в тишине, машина припаркована чуть в стороне от заправочной станции. Сонхва открывает упаковку варёных яиц и аккуратно их чистит, а затем передаёт одно Хонджуну. Хонджун наблюдает за Сонхва в процессе, как тот наслаждается едой, хотя та всего лишь куплена в простой круглосутке. Приятно видеть его таким — собранным, довольным, лицо красиво обрамлено волосами. Они уже такие длинные — настолько, что Сонхва может их собрать, однако сегодня он сделал полухвостик, выпустив на волю свежую завивку. Его волосы — чёрные и шелковистые — на свету так и сияют, и выглядят настолько здоровыми, что шевелюре самого Хонджуна и не снилось. Только недавно у него стали отрастать волосы сильнее и мягче, чем прежде. Хонджун готов поспорить, что у Сонхва волосы даже на ощупь как шёлк. Но он этого не узнает. Касаться плеч или рук Сонхва или даже приобнимать его за талию вполне нормально. Ожидаемо. Хонджун так делал множество раз на фансайнах и в общаге, на людях и один на один, под прицелом камер и вне съёмок. Но трогать чьи-то волосы кажется чем-то интимным, запретным даже, в отличие от других прикосновений, так что Хонджун старается держать руки при себе, продолжая лишь смотреть. Он помнит, как поначалу сомневался Сонхва насчёт отращивания волос. Как он волновался, понравится ли фанатам. И так приятно сейчас видеть, как он наслаждается собой, пробуя разные способы укладки, расцветая всё сильнее день ото дня. — Что? — спрашивает Сонхва, и Хонджун осознаёт, что его поймали с поличным. — У меня что-то… К чести Хонджуна, на щеке у Сонхва действительно оказалась прилипшая рисинка. Хонджун показывает на себе и передаёт Сонхва салфетку со словами: — У тебя… ага, рис вот тут. Нет, всё, уже нету. Сонхва смеётся в ответ — тепло и нежно, и у Хонджуна внутри всё сводит. — Спасибо. Наверное, ел слишком быстро… Хонджун пожимает плечами. — Наслаждайся едой. Всё равно никто, кроме меня, не смотрит, а я-то видел тебя в положении и похуже… — Вау, — Сонхва уязвлённо прикладывает ладонь к груди, — в самое сердце, Хонджун-а… — Да забей. — закатывает глаза Хонджун. — Помнишь, как ты отравился после того моллюска? — Нееет, прошу, не напоминай, — стонет Сонхва, морщась. — Ты был зелёный, слышишь? — говорит Хонджун, глядя в зеркало заднего вида, начиная осторожно выруливать с парковочного места. — Я понятия не имел, что у человека может быть лицо такого цвета. Зелёное и бледное, как будто ты сейчас откинешься. Тогда они остались только вдвоём в общежитии, и Сонхва блевал не переставая до тех пор, пока не начал в слезах сплёвывать одну желчь, облокотившись на ободок унитаза. Встревоженный Хонджун был рядом с ним всё это время, обрывая телефон менеджера, пока тот, наконец, не взял трубку. Когда всё закончилось, Сонхва так смущался и стыдился себя, твердя, что Хонджуну должно быть ужасно мерзко было видеть его таким. На самом деле, для Хонджуна это не имело значения. Даже будучи бледным, с липкой от пота кожей, с покрасневшими и опухшими от слёз глазами, Сонхва был самым прекрасным созданием, какое Хонджуну доводилось когда-либо видеть.

***

Они прибывают в Чинджу в разгар полудня, окрашенного мёдом и золотом. В центре оказались небольшие пробки, но уж точно несравнимые с сеульскими. Хонджун осторожно вёл машину, всё время сверяясь с навигатором. — С этого места я могу подсказывать дорогу, если хочешь, — предлагает Сонхва как только они въезжают в более спокойный район — он подальше от центра, но реку всё ещё видно. Тут высотки Чинджу уступают место маленьким семейным коттеджам, бок о бок теснящимся на узких, извилистых улочках. Хонджун кивает в ответ, отключая навигатор, и глядит в сторону Сонхва. — Ладно, мы в нужном районе, — говорит тот, — просто езжай по прямой до перекрёстка, а затем поверни налево, потом сразу опять налево. Хонджун едет согласно инструкции, всё сильнее углубляясь в лабиринт крохотных улочек, словно обрамлённых сверху строгими линиями электропроводов, растянувшихся во всех направлениях. Разумеется Сонхва провёл детство именно в таком месте: уютном и тихом райончике, где маленький мальчик может оставаться самим собой, глядя на мир во все глаза, с лёгким восторгом обозревая всё впервые. Сонхва посчастливилось вырасти именно в таких условиях. — Тут и правда симпатично, — говорит Хонджун, пока они едут в гору. По обе стороны дороги в палисадниках, словно виноградные лозы, раскинулись ветви, покрытые фиолетовыми цветами. Наконец они паркуются перед очаровательным двухэтажным домом, во дворе цветов так много, что они пробираются и сквозь ограду. Дом кажется довольно-таки старым, по сравнению с другими в этом районе, но забота его владельцев видна даже снаружи — внешне он хорошо сохранился. Руки Хонджуна аж чешутся — так охота взять камеру. Он захватил её с собой в поездку в надежде впервые за долгое время наделать фотографий. — Хороший дом, — произносит он, ставя машину на ручник и отстёгивая ремень. Обмен такими вот любезностями спустя восемь лет дружбы звучит и неловко, и смешно, но что поделать — таков уж Хонджун, навёрстывает несказанное. — Спасибо, — Сонхва уже собирается выходить. — А теперь пошли, знаю, мама нас уже ждёт. Минутка, чтобы вытащить багаж, и вот Сонхва уже вводит код на воротах, которые открываются с громким сигналом. Стоит Хонджуну сделать шаг вперёд, как дверь дома открывается и на крыльцо прямо в домашних тапочках выходит мама Сонхва, зазывая их внутрь. — Скорей-скорей, ребята, — говорит она, — Так рада видеть тебя, Хонджун-а! И тебя, звёздочка моя… Сонхва тотчас оказывается в её родных руках, на миг забывая о чемодане. Хонджун пытается поклониться, но и его утягивают в тёплые объятия. — Ах, омоним, — чуть-чуть напряжённо и взволнованно произносит он, — спасибо вам большое за приглашение. Вам и правда не стоило… — Ничего подобного, — отвечает мама Сонхва, — мы всегда тебе рады, Хонджун-а. Хонджун немножко знает, как выглядит дом Сонхва изнутри: за все эти годы он бесконечное количество раз видел его на фотографиях и Сонхва звонил ему по видео из дома, так что он помнит кухонный интерьер, чуть-чуть гостиную и обстановку спальни Сонхва. Но очень многое он видит впервые. Уютная прихожая, где им уже приготовлены тапочки, и жилая зона, которая ему не знакома — открытая кухня переходит в столовую, а затем в гостиную. Наверняка семья Сонхва недавно сделала перепланировку, потому что кухня выглядит новой и пустоватой, а мебель в гостиной явно переставили. Но старый дубовый обеденный стол, за которым точно уместятся двадцать человек, по-прежнему на месте. — Мальчики, проголодались? — спрашивает мама Сонхва, сразу же открывая холодильник. — Сонхва-я, папа вернётся только завтра вечером, так что сегодня нас всего трое. — Мы в дороге перекусили, мам, — отвечает Сонхва, — но я бы выпил чего-нибудь. А ты? — спрашивает он Хонджуна. — Да, пожалуйста, — отвечает тот. Мама Сонхва достаёт из холодильника две бутылки любимого ячменного чая Сонхва. — Или чего-нибудь другого? — спрашивает она. — Нет, чай пойдёт, — качает головой Хонджун. — Спасибо, омоним. — Ну что ж, — продолжает мама Сонхва, потянувшись к посудному шкафу за бокалами, — наверху для вас уже готовы комнаты. Хонджун-а, ты в гостевой, Сонхва тебе покажет её. А ещё, — продолжает она, разливая чай по высоким бокалам, — у меня есть для вас небольшой сюрприз. Я забронировала два номера в гестхаусе на побережье на завтрашний вечер. Я подумала, что вы всё равно решите поехать на пляж, и может даже захотите заночевать на побережье. Там очень красиво, и море совсем рядом. Дочка госпожи Хван там всем заправляет, ты же помнишь госпожу Хван, которая дальше по улице живёт? Хонджун замечает, как Сонхва замирает на секунду. — Что? Мам, тебе надо было сказать мне, я бы… — Ну может же мама хоть разок сделать что-то хорошее для своего ребёнка? — обрывает она прежде, чем Сонхва удаётся закончить фразу. — Кроме того, это же сюрприз должен был быть. Если бы я сказала, ты бы стал настаивать, что всё оплатишь сам. Так что просто скажи: «Спасибо, мамуль», и хорошо проведи время завтра, договорились? Заезд в номера после полудня, так что можете не вскакивать спозаранку. — Спасибо, мамуль, — говорит Сонхва, шагая вперёд, чтобы чмокнуть маму в щёку. Она высокая, но Сонхва ещё выше, так что ему приходится слегка наклониться к ней. И это так мило. — Спасибо, омоним, — кланяется Хонджун, несмотря на её протесты. В конце концов они относят свои сумки наверх, и Сонхва показывает Хонджуну его спальню. Их с Сонхва комнаты находятся в разных концах коридора, и Хонджун чувствует лёгкий укол разочарования. Никто не обещал, что они будут ночевать в одной комнате, так что какая разница? И всё же, Хонджун успел полюбить возможность улавливать все те звуки, которые доносятся через стенку, когда они с Сонхва ночуют не в общежитиях. Менеждеры всегда бронируют им смежные номера — это своего рода негласное правило — и Хонджуна всегда успокаивает осознание, что до Сонхва рукой подать. — Всё нормально? — спрашивает Сонхва у Хонджуна, пока тот закатывает в комнату чемодан, — Знаю, комната маловата, но… — Нет, отлично, — говорит Хонджун, осматриваясь. Пусть комната и невелика, но всё же больше его общажной. Гостевую комнату наверняка тоже отремонтировали, потому что краска на стенах выглядит свежей. Полутороспальная кровать накрыта тёмно-синим покрывалом. Сонхва застывает в дверном проёме, когда Хонджун открывает свой чемодан и достаёт оттуда Макбук с зарядником. — Ну, пожалуйста, скажи, что ты не собираешься усесться за работу, — говорит Сонхва. — Хонджун-а, ты же обещал… — Нет-нет, просто батарея почти сдохла, когда я собирался, — отвечает Ким, — Поэтому я просто хочу заранее подзарядить его, чтобы не возиться потом, если захочется посмотреть что-то перед сном. Я не собираюсь работать, ничего в таком духе, обещаю. С этими словами он поворачивается к Сонхва и тотчас ловит его взгляд. — Ну… чем сегодня хочешь заняться? Сонхва размышляет, умильно поджимая губы, и Хонджуну приходится отвести взгляд. Нельзя даже и мысли допустить о том, насколько мягкие, должно быть, у Сонхва губы. Это безумие какое-то. — Я понятия не имел, что нам светит остаться где-то с ночёвкой, так что… — говорит Сонхва. — Завтра вечером я хотел собраться с хёнами из старшей школы, наверное, но лучше всё-таки перенести это на последний день. В смысле, ты же не против? Не думаю, что ты знаком с ними, а остальные ребята сейчас не в городе, вот и… Хонджун хмурится. — А с чего бы мне быть против? — спрашивает он. — Я всегда только за увидеться с твоими друзьями. Сонхва опускает глаза, переминаясь с ноги на ногу. — Нет, нет, я знаю, — говорит он, — просто я… Ладно, не важно. Ты же захватил с собой камеру, да? Мы можем прогуляться, и ты можешь поснимать всякое, если хочешь. Хонджун одобряет этот вариант. На дворе чудесный день во всей его позолоченной красе, какая бывает лишь в августе, проникнутая ленцой из-за летней жары. С собой у него новая цифровая камера, карта памяти пуста и ждёт возможности пополниться застывшими мгновениями. — Конечно, — отзывается он, даря Сонхва улыбку. — Давай, Пак Сонхва, покажи мне все лучшие места в городе. Они быстро переодеваются, и Хонджун убирает фотоаппарат в кросс-боди сумку, которую прихватил с собой. Спустившись по лестнице на первый этаж, они обнаруживают маму Сонхва в гостиной на диване за просмотром сериала, из духовки пахнет чем-то вкусненьким. — Мы гулять, — объявляет Сонхва, — вернёмся к ужину. Мама Сонхва оборачивается к ним, опираясь на подлокотник. — Позвоните, если передумаете и решите поужинать в городе, ладно? — произносит она. — Я вчера на рынке прикупила отличных вьюнков и готовлю на ужин чуотан. Когда вернётесь, кастрюлька будет в духовке. На том и порешили. Они обуваются и выходят в залитый золотистым светом полдень. По округе то тут, то там снуют люди, но в остальном атмосфера спокойная и ленивая, район похож на нежащегося на солнышке кота. Из чьего-то открытого окошка доносятся звуки весёлой летней песенки. А над окнами растянулись провода, рассекающие ярко-голубое безоблачное небо. Хонджун настраивает экспозицию, а затем подносит к лицу камеру и направляет её вверх. Видоискатель улавливает контраст чёрных линий, расчертивших небо над головой, отчего синева кажется ещё ярче. Сделав снимок, Ким замечает стоящего в пол-оборота Сонхва — тот словно из золота, весь такой красивый стоит на фоне кирпичной стены, от солнца на его прекрасном лице пролегла тень. Щёлк. Палец Хонджуна реагирует быстрее, чем разум. Не успевая даже осознать, Ким делает фото. Сонхва резко оборачивается на звук затвора, его рот аж округляется от удивления. Волосы обрамляют лицо, словно легчайший тёмный нимб. Прекрасный. В животе Хонджуна тяжелеет, будто он разом камень проглотил. — Я-то думал, ты хотел поснимать местность, — поддразнивает Сонхва, пока Хонджун пытается побороть хлюпающую внутри тошноту. Он, что, правда такой очевидный? Сонхва сразу всё понял? — Так и есть, — отвечает Хонджун, кривовато улыбаясь Сонхва. — Я снимал эту кирпичную стену и цветы. А ты просто в кадр попал. Так что не льстите себе, Сонхва-щщи. Сонхва смеётся, и Хонджун снова подносит камеру к лицу, чтобы сделать ещё фото. Во рту пересыхает, стоит ему взглянуть на результат на дисплее фотоаппарата. Кожа Сонхва на солнце выглядит медово-золотистой, а волосы буквально сияют. Он такой неземной, словно очутился в Хонджуновом мире на мгновение, прежде чем исчезнуть навсегда. Хонджун однажды читал о двух девушках из Англии, которые утверждали, что запечатлели фей на фотоплёнку. Разумеется, фотографии оказались подделкой, но по мысли Хонджуна, именно здесь вершится соприкосновение с чем-то поистине потусторонним. — Хонджун-а, — зовёт Сонхва, надувшись, — если бы я знал, что намечается фотосет, то хоть бы принарядился. — Да хорошо ты выглядишь, — сглатывает Хонджун. Сонхва одет в тонкую льняную футболку, заправленную в светлые джинсы с высокой талией, а ещё на нём розовато-персиковые солнечные очки, но смотрится он так, будто только что сошёл со страниц Vogue. В принципе, как и всегда. Может поэтому Хонджуну пора бы уже прекратить пялиться. Пока они шагают дальше по округе, Хонджун делает больше фото — пятно отслаивающейся краски на выцветшей стене, и опять спускающиеся каскадом по заборам фиолетовые цветы, которые, кажется, тут повсюду, потускневшая вывеска старого магазина, который больше не работает. Сонхва. Сонхва, Сонхва, Сонхва, везде в полуденной позолоте. Хонджуну хочется сбежать, он чувствует, словно его вот-вот вывернет наизнанку. Когда они только вдвоём, ему кажется, что внутри происходит сдвиг, будто сейсмическая активность сердца Хонджуна выталкивает на поверхность непрошенные мысли. А обычно он цепко держит их в узде, ещё с преддебюта, с момента осознания, почему его так колбасит, когда Сонхва рядом. Но когда они лишь вдвоём, легко дать слабину и представить, что всё между ними иначе. — Ну-ка, — говорит Сонхва, потянув Хонджуна за запястье. Место прикосновения горит как от ожога. — Пошли патбинсу поедим.

***

— Хорошо провели время? — спрашивает мама Сонхва, как только они возвращаются с первыми лучами заката. Оба умирают с голоду и тотчас набрасываются на чуотан, Сонхва достаёт рис из рисоварки, а контейнеры с панчханами — из холодильника. — Ах, у вас тут очень приятно, омоним, — говорит Хонджун. — Я наделал много отличных фото. — Ой, — произносит мама Сонхва, слегка склонив голову, — а можно посмотреть? Ты так хорошо снимаешь, Хонджун-а. Хонджун застывает, сердце подскакивает к горлу от одной лишь мысли, что мама Сонхва будет просматривать фото. Там довольно много такого, что можно показать посторонним, но большая часть предназначена лишь для глаз самого Хонджуна или, точнее, вообще ни для чьих, потому что даже он сам не собирается просматривать все фото Сонхва, сделанные сегодня, он же не сталкер какой-то. Просто Сонхва выглядел таким прекрасным в лучах полуденного солнца. Просто Хонджун никогда не может сдержаться, когда дело касается Сонхва. Но отказать было бы странно и даже подозрительно. Если согласиться, то Хонджун может притвориться, что просто сделал несколько фото Сонхва для Инстаграма. Если отказать, это будет выглядеть, словно он пытается что-то скрыть. Мама Сонхва лишь усиливает его сомнения, сказав: — Ой, да тебе необязательно, если… — Нет-нет, пожалуйста, — спешит заверить её Хонджун, вынимая камеру из чехла и передавая ей. — Взгляните. Всё внутри скручивается, пока она листает фотографии, и тихое «ох» срывается с её губ, — Хонджун точно знает, какое фото произвело такое впечатление. Наверняка самое первое, на котором фигура Сонхва, обрамлённая тёплым дневным светом, запечатлена на фоне неистово фиолетовых цветов, каскадом спадающих вдоль кирпичной стены. — Великолепные снимки, Хонджун-а, — говорит она, но тут её взгляд падает на Сонхва, который разливает суп по чашкам. Желудок Хонджуна стягивается болезненным узлом вокруг тяжёлого камня, который укоренился внутри. «Она знает, знает, знает», — настойчиво шепчет внутренний голос. Хонджуну прекрасно известно, каково это, когда на тебя постоянно смотрят изучающе, но этот взгляд — понимающий, пронзающий до самого нутра — нечто совершенно иное. Вот почему Хонджун день за днём продолжает таиться, потому что осознаёт, что стоит кому-то снять тот внешний лоск, который постоянно наводит Ким, то под ним окажется лишь одно чувство — обожание Сонхва, свернувшееся, словно какое-то жалкое существо, вытащенное наконец из тьмы на свет. — Сонхва-я, тебе стоит поставить это фото на аватар в соцсетях, — говорит мама Сонхва, к вящему ужасу Хонджуна, поворачивая фотоаппарат к сыну. — Только погляди, какой ты тут хорошенький! Знаешь, Хонджун-а, у тебя и правда глаз намётан! Хонджун каменеет от тона, которым это было сказано — чуть заговорщически-шутливо, но со знанием. Ему хочется сказать, что это не то, чем кажется. Что нет ничего такого в том, что на примерно пятнадцати из тридцати с чем-то фотографий, которые он сделал за сегодня, запечатлён Сонхва. Но он не может. Не может, потому что так оно и есть, как бы плачевно ни было. Хонджуну не следует так поступать, и он прекрасно в этом осведомлён. Но, важнее всего, он не может так поступать по большему количеству причин, чем способен озвучить. Он лидер. У него есть обязательства по отношению к мемберам. К Сонхва. Ему нужно оберегать и защищать их, а это означает, осуществлять трудный выбор по отношению к себе самому. Это было его мантрой с самого начала. С тех самых пор, когда Сонхва появился в компании, и Хонджун всё сглатывал и сглатывал, безуспешно борясь с застрявшим в горле сердцебиением. Он не может. Не станет. Так и должно быть. Как только они наконец садятся за стол, мама Сонхва передаёт фотоаппарат сыну: — Ты такой красивый. Сонхва глядит на фотографию несколько бесконечно долгих секунд. В этот миг выражение его лица нечитаемо, и Хонджуна это бесит. Обычно Сонхва так легко понять, и ощущение обратного словно превращает твёрдую почву под ногами в зыбучий песок. Живот крутит, и Хонджун даже не может смотреть на еду перед собой, а Сонхва по-прежнему молчит. А затем он выдаёт «ох», взгляд мечется от камеры к Хонджуну и обратно. — О, это прекрасно. Можешь мне потом переслать? Я точно поставлю это на аватарку во Фромм. А потом, поджав губы, продолжает: — Но, Хонджун-а, разве я не говорил тебе? Тебе стоило сказать заранее, что я буду твоей моделью на сегодня. Я б хоть накрасился. Хонджун с трудом сглатывает. — А я говорил тебе, — произносит он, — ты хорошо выглядишь. Вообще всегда.

***

Воспоминание о Сонхва, склонившегося к камере за ужином и разглядывающего свои фото, не покидало Хонджуна на протяжении всего вечера вплоть до самой ночи. С едва ощутимым чувством вины, Хонджун включает свой ноутбук, едва они оба пожелали друг другу спокойной ночи, и открывает несколько незавершённых проектов, которые уже некоторое время болтаются на жёстком диске. Хоть что-то, чтобы мысленно отвлечься. Но не надолго, потому что спустя какое-то время он слышит стук в дверь. — Открыто! — на автомате кричит он, и сразу проклинает себя, осознав, что навлёк на себя пристальное внимание. Но теперь уже поздно, потому что в следующий миг в дверном проёме появляется лицо Сонхва. — Привет, я не мог., — начинает он, а затем широко распахивает глаза, заметив компрометирующее положение Хонджуна — в полуснятых наушниках и открытым на ноуте Cubase. — Хонджун-а, ты обещал! Сонхва плечом открывает дверь и проходит в комнату, закрывая за собой дверь. — Мы же в отпуске, а ты работаешь. Хонджун издаёт неловкий смешок, потирая затылок. — Прости, не мог уснуть, вот и подумал… в смысле, я не собирался работать прям долго или что-то такое… Просто так скроллил тут всякое. Сонхва дуется, и Хонджуну приходится отвести взгляд. — Я-то думал, у нас уговор, — говорит он, — никакой работы, пока мы тут. Хонджун уже закрыл все окна, сохраняя проекты. Опасность ситуации в том, что теперь, когда их только двое и никого кроме, отвлечься не получится. И ничего не утаишь. Как правило, Хонджун старается не трусить. Старается быть всегда храбрым, всегда браться за трудные задачи. Сонхва, как и многое другое, относится к исключениям. Когда дело касается Сонхва, вся храбрость мигом покидает Хонджуна, оставляя лишь стыдливую нежность, которая станет видна любому, кто посмотрит на Кима дольше секунды, а неловкость — их с Сонхва вечный спутник с самого начала. Чуточку унизительно даже, насколько очевиден Хонджун. Унизительно, насколько сильно он цепляется за недостижимое — цепляется за того, кем обладать не может, выворачивая внутренности как плохо прошитая кукла. — Вот, — произносит Хонджун. — Никакой больше работы. Что случилось? Сонхва пожимает плечами. — Не знаю. Не могу заснуть, — говорит он, — и у меня было предчувствие, что ты тоже ещё не уснул. Может посмотрим что-нибудь вместе, пока не начнёт в сон клонить? В гостевой спальне есть телевизор, и Сонхва лезет в тумбочку за пультом. Вскоре экран оживает, и Сонхва принимается жать на кнопки, пока в тишине не раздается звук заставки старого-доброго Нетфликса, а затем листает список последних релизов. Они решают включить дораму, о которой постоянно трещат Чонхо с Саном; она наверняка окажется какой-нибудь грустно-сентиментальной романтикой. Хонджун приглушает свет, а громкость у телевизора на минимуме, чтобы не разбудить маму Сонхва. Сам Пак устраивается на постели возле Хонджуна и кладёт на колени подушку, обнимая её обеими руками и прижимая к груди. Ладони Хонджуна аж зудят от желания прикоснуться к Сонхва, но он вцепляется в покрывало, не двигаясь ни на сантиметр. Должно быть Сонхва что-то уловил, поэтому пару раз кидает взгляды на Хонджуна, прежде чем сказать: — Помнишь, раньше, в нашей старой общаге, мы иногда обнимались на диване? Он спрашивает так, словно Хонджун способен забыть такое в принципе. Это случалось не часто, но время от времени настойчивый зуд под кожей Хонджуна брал верх, и он подкрадывался к Сонхва, который смотрел что-то по общему телевизору, и осторожно клал голову ему на плечо, поначалу чувствуя себя напуганной птичкой, но постепенно расслабляясь и давая своему телу возможность прильнуть к дивану и к Сонхва. В те мгновения сердце Хонджуна всегда стучало так быстро. Он переживал, что Сонхва почувствует, как стучит его сердце, резонируя, словно барабан. Из того, что мог себе позволить Хонджун, это было проще всего, можно было довольно правдоподобно отмахаться и выйти сухим из воды, даже если кто-то их увидит. Между ними такое не впервые. Хонджун и раньше такое проворачивал на камеру, прижимаясь к Сонхва теснее, и ни у кого и мысли левой не возникало. Начинали ворковать, конечно, мол, вон как мама с папой хорошо ладят, так что Хонджун мог посмеяться вместе со всеми, не обращая внимания на подкатывающую тошноту. Даже тогда, во времена их дебюта, Сонхва пах всегда так приятно и дорого, и Хонджун был так близко, от этого некуда было деться. Он сидел там, сердце колотилось в горле, и с каждым вдохом подавлял дрожь, сжимая руки, стараясь не возбудиться. — Ты скучаешь когда-нибудь по старой общаге? — спрашивает Сонхва, перестав притворяться, что вообще следит за тем, что творится на экране. Дорама идёт фоном, но ни один из них больше не следит за сюжетом. — Иногда, — отвечает Хонджун, — скучаю по… «Тебе. Я скучаю по тебе и нашей прежней комнате, где было так много тебя и так мало меня. Но я её любил, потому что там всегда был ты»… Я скучаю по тому, что мы все варились во всём вместе. Они по-прежнему в курсе дел друг друга, несмотря на то, что живут в трёх разных квартирах, но это другое. — М-м, — слегка задумчиво тянет Сонхва, — Зуб даю, по моим придиркам ты не скучаешь. Теперь-то можешь швырять одежду где хочешь, и я не стану пыхтеть тебе в спину. Знаю, тебя это бесило, и не надо делать вид, что это не так. — Не знаю, — говорит Хонджун в чуть дразнящей манере. — Не так уж и плохо было. — Стой-стой, — Сонхва тянется за телефоном и открывает диктофон. — Скажи ещё раз. Вслух, пожалуйста. — Ай! — противится Хонджун, тыкая пальцем в рёбра Сонхва. Тот ойкает, отодвигаясь, и их точка соприкосновения исчезает. Хонджун гадает, а можно ли подсесть чуточку ближе, чтобы снова оказаться рядом с Сонхва. Чтобы утолить жгучий, словно жужжание улья, зуд на кончиках пальцев. У Сонхва, похоже, другие планы, потому что он переворачивается на постели на живот, по-прежнему держа в руках подушку, которая теперь зажата между его грудью и матрасом, а его голые ноги растянулись прямо в поле зрения Хонджуна. В горле у Хонджуна пересохло, язык прилип к нёбу. — Нормально же, что мы поедем завтра утром, да? — спрашивает Сонхва. Когда он ёрзает на постели, ткань пижамных шорт задирается, открывая взгляду ещё больше медовой кожи бедра. Хонджун хватает подушку для себя, устраивает на коленях, и чуток задушенным голосом произносит: — Да, конечно. Я на пляже уже сто лет не был. — Наверное со времён съёмок той серии Wanteez? — услужливо подсказывает Сонхва. Мысли Хонджуна уносятся в прошлое, столько всего успело произойти. Столь многое случилось впервые, столь много выпало им возможностей. Так много работы. И ещё больше, больше, больше на пути достижения следующего уровня. И только сердце Хонджуна осталось прежним. — Ага, — отвечает Хонджун, — по крайней мере на этот раз погода куда приятнее. Сонхва издаёт мягкий смех, поворачиваясь на бок, ноги оказываются разведены слегка, а сам он глядит на Хонджуна своими большими сияющими глазами. Так нечестно. Хонджун всего-навсего человек. — Ведь весело же было, разве нет? — говорит Сонхва. — Спать всем вместе в одной комнате, как в старые добрые времена. Было здорово. — Ага, — отвечает Хонджун. За кадром случилось кое-что, когда ребята, не до конца довольные спальными местами, решили ещё немножко подвинуться. В конце концов Сонхва улёгся возле Хонджуна и во сне задевал своим мизинчиком его бедро. А Хонджун лежал там, утопив лицо в подушке и боясь шевельнуться. По телевизору один эпизод дорамы плавно перетёк в другой, и они оба одновременно отмечают, что вообще не следили за происходящим на экране, судя по лёгкому смешку Сонхва. — Наверное, пора спать, — говорит Сонхва, потянувшись за пультом, чтобы выключить телевизор, — поздно уже. Сердце Хонджуна снова подпрыгивает аж до горла. — Точно, — хрипит он в ответ. На один безумный миг он представляет, что Сонхва имел в виду, что спать они будут оба здесь, в одной постели. Но затем Сонхва выпускает из рук подушку и соскальзывает с матраса в поисках потерянных тапочек. Он скачет на одной ноге в попытках найти вторую тапку, которая оказалась почему-то под кроватью. Прежде чем уйти, он оборачивается в дверях с лёгкой улыбкой. — Доброй ночи, Хонджун-а, — говорит он мягко, — Спасибо, что приехал со мной в Чинджу. — Ага, — сглотнув, произносит Хонджун, — конечно. Едва за Сонхва закрывается дверь, Хонджун сползает по кровати со стоном. Блять, — вертится в голове. — Блять.

***

Они собираются ехать на море сразу после завтрака. — Я предупредила, что вы рано приедете, так что не волнуйтесь насчёт заселения, — говорит им мама Сонхва, прежде чем сообщить адрес. — Ну, согласись, ты просто-напросто хочешь нас выставить до начала своего занятия йогой, — говорит Сонхва, и она со смехом шлёпает сына по руке. — Никакого уважения от этой молодёжи не дождёшься, — произносит она, качая головой, голос звучит чуть приглушённо из-за объятия, в которое затянул её Сонхва. Когда объятие заканчивается, госпожа Пак с нежностью кладёт ладонь на щёку сына. — Хорошо проведи время, малыш, ладно? И ты тоже, Хонджун-а. Вы оба заслуживаете возможности немного расслабиться, ведь вы столько трудитесь. Хонджун благодарно кланяется, затем вводит адрес в навигатор, и они покидают Чинджу. Поездка оказывается короткой, чуть меньше часа, и город сменяется одним из тех маленьких и живописных местечек, где все друг друга знают — таким же симпатичным красочным, как с картинки. Давненько Хонджун не бывал в таких местах. К гестхаусу ведёт узкая извилистая дорожка, Вольво Хонджуна осторожно поднимается в гору, а затем спускается к океану. Их машину встречают несколько заинтересованных взглядов: сначала двух тётушек в возрасте, медленно шагающих по обочине, а потом небольшой группки детей — подростка и двух ребят помладше, которые начинают толкать друг друга локтями, стоит машине Хонджуна с ними поравняться. Наконец они замечают гестхаус, который виднеется чуть ниже, возле воды. — Ух ты, мама не шутила, говоря, что пляж совсем близко, — замечает Сонхва. Отсюда они улавливают, как морские волны с шелестом разбиваются о берег. Этот звук даже Хонджуна успокаивает, словно в этом размеренном и ритмичном звуке есть что-то способное распознать в его душе беспокойство и унести прочь как дрейфующую щепку. — Вау, точно, — говорит Хонджун. Гравий подъездной дорожки шуршит под шинами, когда Хонджун заруливает на парковку. Там уже припаркована пара машин — других гостей, предполагает Хонджун. Дорожка из гравия приводит прямо к двери гестхауса. Здание, должно быть, недавно отремонтировали. Выглядит богато. — Божечки, у нас с мамой уж точно будет разговор, когда вернёмся, — стонет рядом Сонхва, пока они отстёгивают ремни безопасности. — Это точно обошлось слишком дорого… На миг Хонджун задумывается, а может попросить компанию позволить ему оплатить поездку из своего кармана и вернуть деньги госпоже Пак, но это было бы невежливо. Поездка — это подарок, и неважно, сколько ещё Сонхва будет сокрушаться, что его мама слишком сильно на них потратилась. Тем не менее, Хонджун принимает этот жест. Если бы это были его собственные родители, он бы точно так же себя вёл. — Ты ведь знаешь, как редко она с тобой видится? — спрашивает Хонджун, открывая багажник с их вещами. — Может ей захотелось чуточку тебя побаловать. Они кланяются на входе и заносят в гестхаус чемоданы, заметив ошарашенное выражение лица девушки на ресепшене. Она молода, примерно их ровесница, а искра узнавания в её взгляде сообщает Хонджуну, что ей точно известно, кто именно только что переступил порог. — А, господин Пак, господин Ким, мы рады вас приветствовать, — девушка, Ким Ынджи судя по бэйджу, отвешивает им почтительный поклон. — Только вот, эм-м, вышла неувязочка, и мы не смогли связаться с вашей матушкой, а она не оставила нам ваш контактный телефон, поэтому и с вами мы не смогли связаться тоже, и… Хонджун хмурится. — В чём проблема? — спрашивает он вежливо, но твёрдо, сделав шаг вперёд и опустив сумку возле стойки ресепшена. Девушка, похоже, настолько взволнована, что лучше перейти сразу к делу. Сонхва секундой позже присоединяется к беседе, подняв солнечные очки на макушку. — Мама на йога-классе, наверное, — говорит он, обращаясь больше к Хонджуну, нежели к девушке. — Думаю, поэтому она и не берёт трубку. — А, — кивает Ынджи, закусив губу. — М-м, мне так неловко, но… Номера, которые ваша матушка забронировала, наши вип-апартаменты с отдельным выходом на патио и с видом прямо на пляж, но в одном из них, в ванной, прорвало трубу сегодня утром, а починить до завтра не удастся, а все остальные номера уже заняты, поэтому… Поэтому я очень-очень прошу прощения, но понятия не имею, как… — А какого размера там кровать? — спрашивает Сонхва, бросает быстрый взгляд на Хонджуна. — В обоих двуспальные, — отвечает Ынджи, озадаченно нахмурившись. Она смотрит то на Сонхва, то на Хонджуна, извиняясь взглядом, и выглядит так, словно вот-вот заплачет. — Мне правда жаль, я могу попыта… — Хонджун-а, мы же можем и на одной поспать, правда? — спрашивает Сонхва слегка неуверенно, и сердце у Хонджуна сжимается. — Как в старые добрые, а? Его захлёстывает воспоминаниями. Вот он, девятнадцатилетний, делит с Сонхва узкий диван на съёмном жилье в Лос-Анджелесе, впивается ногтями в мякоть ладоней до белых полумесяцев в попытке не заводится оттого, что задница Сонхва раз за разом елозит по его паху. Вот он, уже в двадцать один, спит на самом краешке гостиничной кровати, молясь из всех сил не соприкоснуться с Сонхва посреди ночи. Молясь, как бы не выдать себя ненароком. Парализованный одним лишь знанием, что вот он, Сонхва, спит рядом с ним, ещё чуть-чуть и можно дотронуться. — Правда, — слабым голосом отвечает Хонджун, а затем прочищает горло, чтобы собраться и придать голосу нормальное звучание. — Конечно, можем на одной поспать. Я не против. Девушка в растерянности смотрит то на одного, то на другого. — Если вы уверены, — произносит она, словно подозревает, что на самом деле это не так. — Не проблема, но не могли бы вы предоставить нам ещё один комплект постельного белья? — продолжает Сонхва, пока Хонджун переваривает новость, всячески пытаясь сохранять нейтральную мину. — Ах, конечно, — спешит она заверить. — Мы всё для вас подготовим, и ещё раз очень-очень сильно прошу проще… Сонхва улыбается ей. — Нет проблем, — говорит он спокойно и уверенно, его настрой прямо противоположен раздраю Хонджуна. У них вечно так, как будто Хонджун только к Сонхва так относится. Это чувство одновременно и освобождает, и ужасает. Номер оказывается невероятным: обставлен со вкусом, просторный и полный света, который проникает из-за балконной двери, ведущей на террасу, за которой мощёная дорожка переходит в пляж, песок с которого приносит ветром. А чуть в отдалении океан мерно катит свои мерцающие и сияющие волны. — Ух ты! — восклицает Сонхва, плюхаясь на обитую тёмно-зелёным вельветом кушетку возле балконной двери. Он так красиво смотрится, раскинувшись на ней: его завивку слегка растрепал ветер, очки водружены на макушку, на нём просторные льняные брюки и такая же белая рубашка с глубоким вырезом, открывающим ключицы. Хонджуну приходится отвести взгляд и заняться багажом, открыть чемодан и достать оттуда сменную одежду. — Мы же пойдём гулять, да? — спрашивает он, тыча большим пальцем в сторону пляжа. Сегодня чудесный денёк, ярко сияет солнце, а по небу плывут белые, пушистые облака. Звучит как клише практически, но Хонджун готов закрыть на это глаза. — Ага! — подскакивает на месте Сонхва, словно до этого он был погружён в думы, а Хонджун грубо нарушил его размышления. — Да, конечно пойдём. Дай мне только переодеться и нанести санскрин, и тогда пойдём. Они не парятся походом в ванную, чтобы переодеться. Годы жизни под одной крышей и необходимость делить примерочные практически стёрла смущение от разной степени раздетости друг друга. И всё же Хонджун чувствует себя как будто под лупой, пока расстёгивает ремень и стягивает джинсы, а затем стаскивает через голову футболку. Он надевает шорты длиной до середины бедра, а свободный топ кремового цвета такой тонкий, что почти не ощущается на теле. Хонджун же не идиот. Он в курсе, что у него отличное тело, несмотря на то, что у него нет ничего общего с Саном и его точёным телосложением, но в фальшивой скромности нет нужды. Но он уже не в первый раз размышляет, а нравится ли Сонхва то, что он видит. Сонхва, который сам так прекрасно и грациозно сложен, что у Хонджуна аж зубы сводит. «Мне по вкусу более мускулистые мужчины», — однажды сказал Сонхва, а Хонджун помнит до сих пор. Судя по шуршанию одежды позади, Сонхва тоже переодевается, и стоит Хонджуну повернуться, как в поле его зрения попадают просто километровые ноги Сонхва, упакованные в крохотные тёмно-синие шорты, а сквозь просторную полупрозрачную майку виднеется его крепкая грудь с тёмно-коричневыми сосками. Хонджун сглатывает. Тем временем Сонхва тихонько и слегка смущённо смеётся. — Чересчур коротковаты, да? — спрашивает он, потянув за резинку шорт, как будто это способно что-что изменить. Хонджун прокашливается, но голос всё равно хрипловат, когда он говорит. — Ты… ты хорошо выглядишь. Всё равно там будем только мы с тобой, ну может пара других гостей. Частный пляж, помнишь? — Ладно, — отвечает Сонхва и поворачивается, чтобы достать панаму из сумки. Хонджун уже достал свою, но надо сделать ещё кое-что, прежде чем уйти. Только он заканчивает мазать руки и плечи солнцезащитным кремом, как Сонхва оборачивается к нему через плечо и говорит: — Хонджун-а, поможешь? Вон там на спине, я никак не дотянусь. Хонджун застывает на миг, и протянутая рука Сонхва с лежащим на нём тюбиком крема возвращает его к жизни. Он открывает крышку и выдавливает крем на пальцы, а затем тянется к Сонхва — сердце бешено колотится, язык одеревенел. — Как ты хочешь… — начинает Хонджун, занеся руку над спиной Сонхва. — Погоди, — говорит Сонхва, и мышцы на спине перекатываются, когда он стягивает майку через голову, оголяя торс. — Так будет легче. Всего минутку Хонджун просто пялится. Это же легко. Он раньше бесчисленное количество раз дотрагивался до Сонхва. Но сейчас это ощущается до странного интимно, и они так себя друг с другом не ведут. Сонхва двигается, а Хонджун всё ещё пялится на то, как подтянутые мышцы перекатываются под золотистой кожей. «Такая мягкая», — думает Хонджун, когда его руки наконец касаются спины Сонхва. Мягкая, тёплая и гладкая, и сердце Хонджуна так неистово бьётся, грохочет в груди как драм-машина. Он полностью замер, лишь руки касаются кожи на спине Сонхва, тщательно, но стараясь слишком не задерживаться. И тот факт, что Сонхва льнёт к прикосновениям, а его тело становится податливым под ладонями Хонджуна, вообще никак не помогает. Вдруг язык Хонджуна ощущается таким неловким, словно даже во рту не умещается. — Всё готово, — заявляет он, а затем прокашливается, потому что голос хрипит. Сонхва оглядывается через плечо и улыбается ему нежно и благодарно: — Спасибо, Хонджун-а.

***

В это время дня приватный пляж пустует, там никого, кроме них двоих, и лишь волны разбиваются о берег. Сонхва с Хонджуном расстилают полотенца за выступом скалы, который тянется позади пляжа и огибает дальнюю часть сада, где хозяева выращивают персики — ветви деревьев аж гнутся от тяжести фруктов. Так приятно просто побыть здесь, в тишине, вдыхая солёный воздух и позволяя ветру оглаживать щёки. У Сонхва неземной вид, хотя он лишь снимает панаму и встряхивает волосами, позволяя ветру с ними играть. Солнечные очки на макушке обрамляют лицо, а нежный бриз колышет тонкую ткань майки. Когда он снова опускается на полотенце, майка чуть задирается, оголяя участок его подтянутого живота, краешек подвздошной косточки над поясом шорт. Его золотистые ноги прямо-таки нереально длинные. Хонджун тянется за камерой и настраивает кадр. На первом фото Сонхва не в фокусе, а лишь на периферии, а в центре — океан, омывающий пляж. На втором кадре полностью царит Сонхва, его сильный профиль подсвечен тёплым сиянием, чёткая линия носа резко контрастирует с тем, как мягко волосы обрамляют лицо. Он приподнимается и глядит на океан, отвернувшись от Хонджуна. Щелчок затвора привлекает его внимание. Он оборачивается на Хонджуна с вопросительным выражением лица, но Хонджун уже отвёл взгляд. Вообще-то у него есть оправдание, он же фотографирует. Сквозь видоискатель своей камеры Хонджун может смотреть на Сонхва сколько угодно, пока не утолит засевший в глубине голод, пока не насытится. Ничего такого нет в том, что он фотографирует Сонхва. Это совершенно нормальное, ожидаемое поведение, и если бы кто-то спросил, Хонджун ответил бы: «Нас было там только двое». Разумеется, Сонхва оказался самым очевидным объектом для фото. В этом плане фотография прямо спасение. Сонхва не видно выражение лица Хонджуна, когда тот поднимает камеру, чтобы взглянуть в видоискатель. Он сможет увидеть лишь результат — всё же слишком очевидный и трепетный, но это куда лучше, чем та неистовая мощь чувств, которой преисполнен Хонджун по отношению к Сонхва. — Тебе наверное очень скучно, всего одна модель, да и та — я, — практически смущённо смеётся Сонхва. А Хонджун понятия не имеет, как бы так сказать Сонхва, что готов фотографировать его аж до самой старости. — М-м, не знаю, — говорит Хонджун в попытке поддразнить Сонхва и увильнуть от его чистосердечности. Лучше он обозначит между ними границы. — Я вижу вон там несколько птиц. Может заведу кое-каких друзей. Сонхва смеётся. Вставая, он так грациозно поднимается всем телом вверх, а затем вдох умирает на губах Хонджуна, стоит Сонхва стянуть с себя майку, открывая взгляду голую кожу. Он продолжал регулярно заниматься в зале под чутким присмотром Сана, и его плечи раздались вширь, руки стали рельефнее. Мышцы на спине перекатываются под кожей при каждом движении. — Иди тогда заводи друзей, — с улыбкой произносит Сонхва, — а я плавать пойду. Хонджун смотрит, как Сонхва шагает к воде, и смеётся, стоит тому взвизгнуть от первого соприкосновения лодыжек с водой. Хонджун никогда не видел ничего милее. Он делает снимок Сонхва, который плещется в океане, а затем ещё один. Наблюдает, как Сонхва заходит глубже, его бёдра медленно скрываются под водой. Щёлк. Щёлк, щёлк. Когда Сонхва выныривает, Хонджун на миг отводит глаза, но всё равно взгляд так и магнитится к поразительному облику Сонхва. Когда тот подходит ближе, Хонджун замечает капли воды, стекающие вниз по его шее, по плоской груди и животу. Хонджун достаёт камеру и делает фото. Щёлк. — Что, так ни с кем и не подружился? — дразнится Сонхва, подходя ближе и обнаруживая Хонджуна на том же самом месте. Справа от них стая чаек всё ещё шумно прыгает по скалам. — Я-то думал, мой лучший друг тут, со мной, — говорит Хонджун, прежде чем успевает себя одёрнуть, но слова без спроса вылетают изо рта. Лицо Сонхва смягчается, и он садится на пляжное полотенце, а затем тянется к сумке за чистым, чтобы вытереться. Кончики волос влажные и склеились между собой в маленькие колечки. Струйки воды прочертили дорожки вдоль его рук. — Спасибо, что поехал сюда со мной, Хонджун-а, — говорит Сонхва, звуча вдруг как-то слишком серьёзно. Хонджуну приходится сглотнуть, чтобы камень, застрявший в глотке, наконец-таки провалился в желудок. — Ага, — слабо подаёт он голос, — Тут здорово. Мне тут нравится.

***

Сонхва с Хонджуном ужинают за пределами номера, сидя в патио, свет решено не включать, и только фонари освещают надвигающуюся темноту. Вдалеке всё так же мерно катит свои волны океан, а с воды дует лёгкий ветерок и треплет их волосы. Вернувшись обратно и смыв соль с кожи, они вновь переодеваются. На Сонхва теперь маленькая белая маечка, облегающая его грудь настолько, что у Хонджуна пересыхает во рту, и брюки свободного кроя, сидящие низко на бёдрах, открывая взгляду резинку его белья. Бриллианты командного кольца так и сияют каждый раз, когда на них падает свет. На ужин в основном морепродукты: пряное жаркое, блинчики с кальмаром и рыба, тушёная целиком по-китайски, — мясо легко отделяется от костей и тает во рту. Хонджун немного ест, и в основном наблюдает за Сонхва, который поглощает еду с нескрываемым энтузиазмом, отчего у Кима аж сердце заходится. — Что? — спрашивает Сонхва с набитым ртом, губы поджаты, в уголке рта краснеет капля масла чили. Хонджун качает головой. — Ничего. Просто хочу, чтобы ты поел от души, — отвечает он, откидываясь на спинку стула. — Не суди строго. Они немного выпивают, перед Хонджуном стоит бокал пива, а перед Сонхва — вино дорогущей марки, которое Хонджун заказал тотчас, как Сонхва упомянул, что в настроении выпить немного белого вина. Приятный и бархатный вечер окружает их обоих темнотой, перетекая в ночь. — Надо завтра с утра прогуляться немного до отъезда, — предлагает Хонджун, сильнее откидываясь в кресле. — Ну, знаешь, поглазеть на городок. Пока ты был в душе, я порасспрашивал Ынджи-щщи, и она посоветовала отличное кафе с патбинсу, оно чуть дальше по улице отсюда расположено. — М-м, мне нравится идея, — говорит Сонхва. Он уже доел, а теперь сидит, подтянув ноги к себе, коленями касаясь подбородка и обняв голени руками. Он довольно вздыхает и кладёт щёку на колени, глядя на Хонджуна. Бриз треплет причёску Сонхва. Хонджун отводит взгляд. — Хорошо, — говорит он в ответ. На миг повисает тишина, но тишина уютная, при этом для Хонджуна каждая секунда, проведённая в молчании, ощущается очень остро. — Хонджун-а, — заговаривает Сонхва, — ты ведь счастлив? Я не имею в виду только сейчас, но вообще… Ты счастлив, да? Хонджун сглатывает. — Да, — подтверждает он, — всё, что мы делаем как группа, вся наша нынешняя жизнь. Это делает меня счастливым. «Меня делает счастливым просто быть рядом с тобой, иметь возможность смотреть на тебя», — не может произнести он. — А ты? Сам-то счастлив? — спрашивает следом Хонджун. Вопрос вырывается внезапно, но внезапно становится очень нужно, чтобы Сонхва ответил. Потому что сама мысль о том, что он может быть несчастен, кажется вопиющей. Сонхва моргает, словно сонный кот. — Ну конечно я счастлив, Хонджун-а, — говорит он, его голос низкий и глубокий, точно мёд, — В данный момент у меня есть всё, что нужно. Хонджун игнорирует, как сжимается горло. — Хорошо, — говорит он, — это… хорошо. — Знаешь, — говорит Сонхва, — иногда я размышляю, а что было бы, если бы меня не отобрали. Или я не прошёл бы прослушивание. Оно же было у меня последним, знаешь? Я тогда сказал себе: «Хватит на этом, Сонхва-я. Ты хорошенько постарался, но пора возвращаться к реальной жизни». Хонджун против. Невозможно даже представить Сонхва за каким-то другим занятием. Невозможно представить его не здесь, рядом с Хонджуном, в радости и горе и тех мелочах, которые Хонджун ни за что на свете не хотел бы поменять. — Но теперь это твоя реальная жизнь, — говорит Хонджун, а затем отпивает пива, — Ты на своём месте. — Думаешь? — мягко спрашивает Сонхва, — знаешь, иногда мне кажется, что нам всем суждено было собраться. Если бы не ты, я бы ушёл. Если бы Уён-и не верил в Ёсан-и, тот никогда бы и не пришёл в KQ. А потом сложилось так, что Уён-и и Санни, Юнхо и Минги, Санни и Чонхо… и все мы вместе идеально сочетаемся. Должно быть это и есть судьба, знаешь? Таких случайностей не бывает. У Хонджуна сердце трепещет в груди. — Может ты и прав, — замечает он. Бывало и Хонджун сам так думал. — Может я в прошлой жизни спас какую-то страну, а это моя награда. — Даже несмотря на то, что Уён продолжает обращаться к тебе неформально? — подначивает Сонхва, а Хонджун смеётся. — Даже несмотря на то, что Уён обращается неформально, — говорит он. На миг они снова затихают. Сонхва допивает вино, но на предложение Хонджуна долить ещё качает головой. — Нам стоит почаще вот так сидеть, — говорит Сонхва после. Он смотрит во тьму на океанские волны вдали, положив подбородок на колени. — Только вдвоём, понимаешь? Это классно. Я люблю ребят больше всех на свете, но иногда это просто… чересчур. И когда они вокруг, ты всегда ведёшь себя как лидер. А когда мы только вдвоём, тебе не обязательно им быть. Так что может нам стоит… — Он качает головой. — Не обращай внимания, я просто… Хонджун, кажется, понимает. Когда они все вместе, очень трудно сбросить капитанскую роль, ведь есть ответственность и обязательства перед группой, но когда они с Сонхва только вдвоём, Хонджун может быть самим собой. Не Хонджуном, лидером Ateez, а просто Хонджуном. — Нет-нет, ты прав, — говорит он, глядя, как Сонхва наконец поворачивается к нему. Немножко больно обнаружить на его лице удивление, как будто он думал, что Хонджун окажется несогласен. — Стоит время от времени так собираться, когда есть возможность. Это здорово. Это всё слишком жестоко по отношению к Хонджунову сердцу, всё, что он обычно не позволяет себе чувствовать, вырывается на поверхность. Боковым зрением Хонджун улавливает, как Сонхва рассеянно вертит командное кольцо. В последнее время он всё чаще надевает его, больше не боясь потерять, и Хонджуну нравится видеть кольцо на пальце Сонхва, видеть, как оно словно отзеркаливает его собственное. Словно так и было суждено, словно именно Хонджун окольцевал Сонхва. Спустя время ветер усиливается. Сидящий рядом с Хонджуном Сонхва ёжится, а затем ещё раз, когда в патио задувает сильнее. Оглядываясь вокруг, Ким замечает на скамейке тонкий клетчатый плед и тянется за ним. Сонхва вздрагивает, когда Хонджун накидывает плед ему на плечи, но вскоре снова улыбается, теснее заворачиваясь в ткань. — Спасибо, Хонджун-а, — говорит он. А затем, собравшись с мыслями, произносит: — Ты очень милый, знаешь? Даже когда ты прикидываешься, что нет. Но я-то вижу эти жесты, и все мы видим. Но когда кто-то их замечает, ты сразу нервничаешь, как будто не хочешь, чтобы тебя поймали на таком поведении. Но я замечаю, понимаешь? Я всегда всё замечаю. Хонджун без понятия, что ответить на это. Несмотря на привычку к сияющим софитам и тысячам глаз, устремлённых на него во время выступления, осознание, что окружающие увидят его настоящего, порой парализует. Ещё хуже, если таким его видит Сонхва, от которого Хонджуну есть, что скрывать, — не только те небольшие проявления доброты, которые он за собой признаёт, но стремится не выпячивать, но и глобальные, потрясающие поступки, которые он хранил в памяти годами. — Ты не обязан ничего говорить, — продолжает Сонхва, и у Хонджуна живот подводит. — Я лишь хотел, чтобы ты знал. Сонхва смеётся, издавая низкий, тёплый и приятный звук. — Кажется, от вина я стал немножко сентиментальным. Ну, что… десерт? После небольших обсуждений, они решают взять фруктовую тарелку, которую им доставляют в номер спустя пятнадцать минут. Она ломится от клубники, ломтиков апельсина и арбуза, а также множества других фруктов, которых Хонджун в жизни ни разу не видел. Он берёт гроздь винограда и неспеша поглощает ягоды, но глянув в сторону, замирает при виде Сонхва, поедающего нектарин. Должно быть фрукт попался действительно спелый. Сладкий сок течёт вниз по горлу Сонхва, касаясь кадыка и капая в ямку ключиц, стекая ниже, к грудным мышцам, и оставляя на коже липкую дорожку. Он откидывает голову, чтобы не испачкаться соком, но тот всё равно попадаёт на загорелую кожу рук, стекает прямо к локтям. Глаза Сонхва прикрыты, на лице написано чистое блаженство, он касается кончиком языка круглобокого плода, чтобы слизнуть вытекающий сок. В горле пересыхает, язык Хонджуна словно приклеивается к нёбу. В голове тотчас мелькает видение: Сонхва, устроившись между ног Хонджуна, ведёт кончиком языка по стволу его члена. Глаза Пака прикрыты, а на лице — то же самое блаженное выражение. Видение длится всего секунду и вмиг исчезает, но Хонджун ощущает лишь бешеный грохот крови в ушах, такой сильный, что Сонхва приходится окликнуть его по имени, да таким тоном, словно Хонджун уже не в первый раз выпадает из реальности. Он размыкает рот, но оттуда не исходит ни звука. Видение крутится перед глазами на репите. Он облизывает губы и прокашливается. — Божечки, ну и насвинячил, — говорит Сонхва, отводя руки от тела, чтобы не измазаться. — Прости, наверное смотрится глупо, но нектарин невозможно съесть по-человечески. — Ага, — вяло произносит Хонджун. Да что с ним вообще такое? Сонхва тянется за салфеткой и начинает вытираться, а затем говорит: — От этого толку нет. Я теперь вообще весь липкий. Сейчас вернусь, умоюсь только. Те две минуты, что Сонхва отсутствует, Хонджун проводит, сидя с низко опущенной головой и крепко зажмурив глаза. Какого чёрта с ним происходит? Наконец Сонхва возвращается, и Хонджун ловит взглядом его застенчивую улыбку. — Всё хорошо теперь, — говорит он. — Больше не липкий. — Отлично, — напряжённо отзывается Хонджун. Сонхва нежно улыбается ему, и сердце Хонджуна делает кульбит. — Хонджун-а, — заговаривает с ним Сонхва, рассеянно скролля в телефоне, — ты не передумал завтра вечером идти с нами, как вернёмся? Пара моих хёнов из старшей школы отписались насчёт встречи, завтра они свободны. Обрадовавшись возможности отвлечься, Хонджун отвечает: — Ты говорил до этого, что я с ними раньше не виделся, да? Сонхва качает головой. — С этими троими нет. Джэён-хён и Минсок-хён часто в разъездах, поэтому никак не удаётся с ними состыковаться, а третий человек — парень Джэён-хёна. Я его со школы знаю, он моложе нас на год, но мы с ним тогда не были особо близки. Хотя вообще он довольно милый. — Ох, — говорит на это Хонджун, — Да. Да, я бы хотел с ними познакомиться. Столь многого о детстве и юности Сонхва, проведённых в Чинджу, Хонджун ещё не знает. Есть ещё немало вещей с той поры, неизвестных ему, немало людей, с которыми он не знаком. Он понятия не имел, что один из хёнов Сонхва тоже из их лиги, что у него есть парень. Хонджун же обязательно запомнил бы это, если бы Сонхва упомянул, правда ведь? Не настолько он невнимательный. Должно быть, Сонхва никогда и не говорил. Когда Хонджун представлял жизнь Сонхва до переезда в Сеул, то какой-то причине думал, что тот был куда более одиноким. Бомджун вращался в творческой среде всегда, сколько Хонджун его помнил, и всегда его окружал разношёрстный круг друзей и знакомых. Когда Хонджуну было двенадцать, он уже знал, что у одного из лучших друзей Бомджуна есть парень, и, пока не прошло ещё два-три года, он не понимал, почему это знание рождает внутри него такое странное чувство. Почему-то он никогда не представлял среди близкого окружения Сонхва людей, подобных ему. Может быть с его стороны это выглядит как зашоренность. Не стоило делать таких предположений. Но он продолжает размышлять: чего же ещё он не знает о Сонхва? — Хочешь, сходим вон туда? — спрашивает Сонхва, указывая на тёмный пляж. — Помочим ноги в океане? На звёзды поглядим? Хонджун смотрит на него и открывает рот, чтобы сказать, что им не стоило бы. — Конечно, — говорит он вместо этого. — Пошли. Они освещают себе путь телефонами и, поравнявшись с оградой, отделяющей зелень сада от песчаного пляжа, снимают обувь. А потом Сонхва срывается на бег, и Хонджун, хохоча, несётся за ним следом. Они плещут друг на друга водой у самого берега, стараясь не заходить глубоко. Им всё ещё видны огни гестхауса, рассеивающие кромешную тьму. В итоге они заваливаются прямо на песок, лицом к небу. С высоты на них глядят мириады звёзд. В конце концов Хонджун косится в сторону и видит, что Сонхва всё ещё уставился вверх, а на его губах играет мягкая улыбка. Хонджуну кажется, словно он камень проглотил. Если бы он не был таким трусом, то мог бы приподняться на локте и тогда достаточно было бы лишь слегка наклонить голову, чтобы поцеловать Сонхва. Но даже в темноте эта дистанция непреодолима. И тут набегает ветер, швыряя им в лица песок, и опасный момент сгинул, как лопается мыльный пузырь. Хонджун встаёт и отряхивается, а затем помогает подняться и Сонхва. — Думаю, нам пора, — говорит Хонджун. Обратно они возвращаются в спокойном темпе. Ветер треплет их волосы, а шум волн, которые лижут берег позади них, усиливается. Сонхва идёт так близко, что они то и дело соприкасаются плечами и запястьями. Хонджун сжимает губы, стискивает кулаки и старается смотреть строго вперёд. — Если хочешь, иди в душ первый, — говорит он, когда они, вернувшись, отряхивают одежду и ступни от песка. Пока Сонхва моется, у Хонджуна появляется достаточно времени, чтоб убрать со стола и занести в номер тарелки. Он как раз убирает тарелку с фруктами, и его взгляд цепляется за косточку нектарина, которую оставил Сонхва, и по всему телу разливается жар. Без спроса вспоминается язык Сонхва, собирающий с предплечья стекающий сок, и Хонджун выжидает мгновение, чтобы взять себя в руки, стоя у столешницы в кухонном закутке. Теперь, когда в голове такое творится, мысль о том, чтобы спать в одной постели с Сонхва, просто ужасает. Хонджун-то наяву еле контролирует своё тело, а что уж говорить о более уязвимом состоянии. Но если дать заднюю, то это расстроит Сонхва, а этого Хонджуну хочется меньше всего. — Ванная свободна, — провозглашает Сонхва, спасая Хонджуна от надвигающегося кризиса. — Я, наверное, лягу пораньше, но оставлю свет, так что просто выключи его, когда будешь ложиться, ладно? Оборачиваться точно не стоило. На Сонхва нет ничего, кроме коротеньких пижамных шорт, а верха вообще никакого. — Прости, забыл захватить с собой майку, — слегка стыдливо говорит Сонхва, и Хонджун осознаёт, наконец, что пялится. — Я оденусь пока, а ты сходи помойся. — Да необязательно, — язык Хонджуна бежит впереди мозгов, явно. Сонхва поднимает взгляд, между бровей залегает складочка. Хонджуна окатывает унижение, и он принимается ругать себя, что не смог удержать рот на замке. — В смысле… Я знаю, что ты любишь спать, эм-м, без одежды летом, так что… Ну, знаешь, тебе необязательно надевать футболку из-за меня, так ведь? То есть… В общем, я не против. Просто, м-м, делай, как тебе удобно. Сонхва сверлит Хонджуна взглядом до тех пор, пока тот не сдаётся. Ким поворачивается и шагает прямиком в ванную, запирает дверь и стекает вниз по стенке, сдерживая стон. «Молодец, идиотина», — говорит он себе. Ещё хуже: когда он смотрит на себя, то замечает, что очертания члена под одеждой стали чётче, чем буквально секунду назад. Хонджун закрывает глаза, и снова перед ним образ Сонхва, слизывающего сок с бока нектарина. Если бы Хонджун поцеловал его в губы, то ощутил бы их сладость. На коже остался бы липкий след, когда их губы разъединились бы. Блять. Нельзя об этом думать. Он не может об этом думать, только не когда Сонхва находится буквально через стенку. Его как будто лихорадит, член твердеет, выпирает сквозь штаны, словно Хонджуну снова пятнадцать, и он сходит с ума от возбуждения, а реакции тела вгоняют в краску. Наверное по-быстрому можно, думает он, ощущения почти на грани ярости и головокружения. Может если сейчас подрочить быстренько, тело не предаст его во сне. Может оно и к лучшему, и Хонджуну хоть раз нужно послушаться зова плоти. Дрожащими руками он освобождается от одежды и становится под душ, делая воду горячей насколько можно терпеть. Член уже совсем затвердел, и Хонджун обхватывает его пальцами, едва способный сжать его в кулаке. Никакого облегчения и близко нет. Только не в тот момент, когда Хонджун не может перестать думать о Сонхва, о том, как его восхитительный рот будет ощущаться на головке члена Кима. Не в тот момент, когда Хонджун уже не в первый раз заводится от одних лишь мыслей о Сонхва, где-то внутри него плещется унизительное чувство, а вина скребёт горло снова и снова. Снова и снова Хонджун обещает себе, что вот этот раз точно последний. Ничего подобного. Рано или поздно Хонджун вновь проснётся от стояка, сунет руку в трусы и примется себе отдрачивать, бесстыдно думая о Сонхва, зажмурившись как от боли. Так что никакого облегчения, совсем нет. Разве что временно ослабить напряжение, рассуждает Хонджун, прислоняясь к плитке, жёстко водя кулаком по члену в отчаянном стремлении поскорее кончить. Чем дольше он тут находится, дроча себе с мыслями о стоящем перед ним на коленях Сонхва, заглатывающим его член на всю длину, тем сильнее стыд и вина захлёстывают Хонджуна, тем явственнее разум Кима осознаёт, что вообще он творит. Оргазм застаёт его врасплох, вырывается наружу с грубыми движениями ладони, и Хонджун кончает с тихим выдохом, изливаясь на стену душевой и глядя, как сперма стекает вниз по плитке. Его тошнит, ну разве что возбуждение спало. Щёки горят стыдливым огнём, и Хонджун смывает улики, наблюдая, как они утекают в слив. А затем моется, натирая кожу до красноты, пока та не становится чувствительной, но уж ему-то виднее. Его чувство к Сонхва ничем не смоешь. Оно въелось глубоко Хонджуну под кожу. Неважно, насколько тщательно он будет её тереть, оно никогда не исчезнет. Это чувство — упрямое и настойчивое — живёт внутри Хонджуна, ни на миг не позволяя ему забыть о своём существовании. Как-то раз, ещё в детстве, Хонджун съел лакричную конфетку, и вкус был точно такой же. Лёгкая сладость с капелькой соли и горечи, да ещё и липкость в придачу.

***

Когда Хонджун возвращается в номер, свет приглушён, а Сонхва, кажется, уже спит. Хонджун мысленно благодарит Вселенную, что сжалилась над ним, и на цыпочках шагает к кровати, откидывает одеяло с краю и укладывается рядом с Сонхва. Они уже не в первый раз делят одну на двоих постель — совсем не первый. Но Хонджун всё равно испытывает стыд от того, что произошло в ванной — он обжигает изнутри, словно кислота, и он не может перестать прокручивать в голове это воспоминание как сломанную пластинку, заевшую в его мозгу. Он осторожно опускается на матрас как можно дальше от Сонхва. А тот спит на боку, положив одну ладонь под щёку, другой легонько обхватив запястье. Он так красиво выглядит, так умиротворённо и интимно, что у Хонджуна что-то ёкает внутри. Сонхва без футболки, его золотистая кожа сияет даже в зыбком свете на фоне кипенно-белых простыней. Теперь, не боясь, что его прервут, Хонджун может на мгновение оценить изгиб плеча и как мышцы спины Сонхва движутся под кожей при каждом вдохе и выдохе. Когда-нибудь, когда они достигнут своей мечты, Сонхва поистине осчастливит какого-нибудь человека. Будет кто-то другой, кто будет вот так ложиться рядом с Сонхва, просыпаться рядом с ним, держать его в своих объятиях всю ночь. Но только не Хонджун. Ему остаётся лишь бесконечно сглатывать этот осевший во рту сладковато-солёно-горький привкус и кое-как мириться с этим, и ни за что не давать своим мыслям выплыть наружу. Легче будет, если он скажет себе: «Ты не сможешь быть с Сонхва». Сонхва тот, о ком Хонджун мечтает сильнее всего, за исключением возможности создавать музыку вместе с людьми, которых он любит как родных, — и Хонджун не может быть с ним. Это всё слишком усложнит. Слишком размоет границы. Лучше пусть так всё и остаётся. Тихонько Хонджун ставит телефон на зарядку и выключает свет, но стоит улечься, как он понимает, что сна-то ни в одном глазу. Он перевозбудился, весь переполнен звенящей энергией, которая не находит выхода. Какое-то время Хонджун так и сяк крутится в постели, опасаясь, что ёрзанье матраса разбудит Сонхва. И тогда, отчаявшись, он стаскивает с себя футболку, обнажаяя грудь, и швыряет одежду на пол. И это наконец-то помогает — ветерок из приоткрытого окна освежает Хонджуна, и он наконец может свободно дышать. Вскоре веки начинают тяжелеть, грохот сердца успокаивается и, лёжа на самом краешке, Хонджун засыпает, обнимая подушку.

***

Он просыпается спозаранку от звука дождя. Ещё сонный, Хонджун не сразу соображает, что он больше не лежит на животе с краю кровати. Наоборот, теперь он лежит на спине прямо по центру, а Сонхва рядом с ним, уткнувшись лицом Хонджуну в грудь, всем телом прижимаясь к Киму. Ладонь Сонхва покоится на животе Хонджуна, пальцы касаются резинки пижамных шорт. С нарастающим ужасом Хонджун осознаёт, что член в шортах уже наливается возбуждением, и чувствительная головка натягивает ткань буквально в нескольких сантиметрах от кончиков пальцев Сонхва. Хонджун тотчас же замирает, а вместе с ним и дыхание в лёгких. Надо остыть. Пошевелиться не вариант, так он только Сонхва разбудит, из-за чего ситуация станет ещё более неловкой. И Сонхва выглядит таким умиротворённым, прижимается мягкой щекой к груди Хонджуна и глубоко дышит сквозь сон. Время от времени он издаёт лёгкий вздох и слегка причмокивает губами. Но кроме всего прочего, кажется, что Сонхва именно там, где ему и суждено быть — в объятиях Хонджуна, и изгибы их тел так идеально совпадают, будто были созданы друг для друга. «Блять», – думает Хонджун. Что за шуточки от мироздания. Он просто лежит, ощущая лёгкую тошноту, и пялится в потолок, слушая шум дождя и пытаясь взять под контроль своё тело. Попытка смехотворная — с каждым выдохом дыхание Сонхва щекочет кожу Хонджуна, рождая мурашки, и дрожь прошибает всё тело. Член по-прежнему полувозбуждён, и рука Сонхва то и дело шевелится на животе Хонджуна, где бледная дорожка волос тянется от пупка к лобку. Он брился несколько дней назад, и отрастающие волосы колются, отчего Хонджун стал ещё чувствительнее к прикосновениям. Так легко было бы представить другую жизнь: ту, в которой они оба в отпуске и лишь вдвоём в это дождливое утро. Ту, в которой Сонхва может скользнуть ладонью под резинку шорт Хонджуна и обхватить пальцами его член, и они предадутся ленивым и беззаботным ласкам, и, в конце концов, Сонхва окажется между ног Хонджуна и примется отасывать ему. Их веки прикрыты, и, до самого оргазма, оба дрейфуют между сном и явью. Что-то нежное, интимное и невозможное. Хонджуну всё равно этого хочется. Наконец Сонхва чуть-чуть сдвигается, ладонь исчезает с живота, и Хонджун чувствует облегчение напополам с безутешностью. По крайней мере хотя бы так он может вернуть контроль над своим телом. Его эрекция в большей мере спадает, хотя напряжение никуда не делось, и много не надо будет, чтоб завестись по-новой, но, по крайней мере, не становится хуже. Забавно даже, что у Хонджуна буквально есть всё, чего он когда-либо хотел, и это ужасно. Он понятия не имеет, сколько времени проходит — разве что серость за окном сменяется ярким светом, несмотря на дождь, восходит розово-оранжевое солнце. Сонхва ворочается, делает глубокий вдох и открывает пока ещё сонные глаза. — О, дождь идёт? — тихонько спрашивает он, голос звучит хрипло после долгого молчания. А потом осознаёт, в каком они положении, потому что глаза у Сонхва расширяются и он отползает назад. — Ах, Хонджун-а, прости, я не думал… Тебе надо было меня оттолкнуть, я ж наверное совсем тебя раздавил. Хонджун сглатывает. — Да нормально всё, — выдавливает он, — не хотел тебя беспокоить во сне. «Мне понравилось», — не может он сказать. — «Понравилось больше всего на свете». Затем Сонхва двигается, создавая между ними пространство, и Хонджун уже начинает тосковать по близости, но ему лишь остаётся сжать ладони в кулаки под одеялом и улыбнуться. Сонхва улыбается в ответ, слегка неуверенно и смущённо. «Ты ничего плохого не сделал», — хочет сказать ему Хонджун, но знает, что этим лишь заставит Сонхва разнервничаться. «Это я», — хочет он сказать, — «Я не мог тебя отпустить». Но ему пришлось, потому что Сонхва не его, несмотря на то, что сейчас они с Хонджуном делят постель — только руку протяни и коснёшься. Если бы всё действительно было по-другому, то в это дождливое отпускное утро Хонджун попросту повернулся бы на бок и поцеловал Сонхва под челюстью, в тёплое после сна местечко. Но жизнь у них другая, так что нечего притворяться. — Рано ещё, — говорит Хонджун, — засыпай. Сонхва медленно моргает, глядя на Хонджуна большими сияющими глазами. Даже спозаранку, с гнездом на голове и бледно-красной складкой на щеке, он самое прекрасное создание, которое когда-либо видел Хонджун. — А ты? — спрашивает он. — Обо мне не переживай, — отвечает Ким. — Засыпай. Я разбужу перед завтраком. Соблазн остаться в постели почти одерживает верх, но Хонджун знает, что заснуть не удастся, вот и нечего испытывать судьбу. Поэтому, убедившись, что Сонхва уснул, — судя по знакомому звучанию его дыхания, безошибочное узнаваемое даже после полутора лет раздельного проживания, — Хонджун соскальзывает с кровати, вынимает из чемодана кардиган и накидывает на плечи, прежде чем выйти в патио. Мебель, стоящая под навесом, практически сухая, и Хонджун садится за стол, устремляя взгляд вдаль. В такие моменты он и вправду жалеет, что не курит, так и тянет чем-то руки занять. Он однажды пробовал, но зашёлся тогда таким жутким кашлем, что с тех пор к сигаретам не прикасался вообще. В каком-то помутнении рассудка он оставил телефон на зарядке в номере, на прикроватном столике, и теперь не хочет возвращаться, опасаясь, что его шебуршание разбудит Сонхва. Поэтому Хонджун укладывает руки на столик и, подперев тыльной стороной ладони подбородок, переводит взгляд на океан, катящий волны к берегу и обратно. Зрелище завораживает и гипнотизирует, и Хонджун ничего не может с собой поделать — в голове начинает зарождаться мелодия, обретает форму будущая песня. Это не совсем песня о любви. Но, думает Хонджун, люди, наверное, всё равно не обратят внимание. Мелодия вберёт в себя тоску в таком объёме, что никто не задаст лишних вопросов. Вечная череда приливов и отливов. Неизменные волны. Небо то охвачено штормом, то обласкано солнцем. И терпеливая мощь, непостижимая человеком. Во всём этом тоже заключена любовь. Она может быть и такой. Уж Хонджун-то знает. Он уже жалеет, что при нём нет ноутбука, и придётся положиться только лишь на свою память, чтобы потом претворить мелодию в жизнь. Можно записать немного на телефон, а в студии отшлифовать, но и телефон в номере остался. А мотив прицепился и вертится на репите в Хонджуновой голове, и он уже практически уверен, что позже сможет наложить на него топлайн. Трудно сказать, сколько времени так проводит Хонджун, сидя там и глядя на океан, пока раздвижные двери не распахиваются, впуская в патио Сонхва, завёрнутого в одеяло. — Хонджун-а, ты тут столько времени просидел? — спрашивает он, усаживаясь рядом. Он по-прежнему выглядит полусонным, и Хонджун застывает, ощутив, как его плеча касается голова Сонхва. — Хочешь кофе? — продолжает Сонхва тихим хрипловатым голосом. — В кухне есть Неспрессо. Хонджун качает головой. — Я лучше тут посижу, — отзывается он. — Пока сидел тут, целую песню сочинил. Не хило для ленивого утра выходного дня, а? Сонхва смеётся. — Я думал, ты пообещал не тащить работу в отпуск, — беззлобно ругается он. — Да я ж так, развлекался просто, — признаётся Хонджун. — Вдохновение нахлынуло, а кто я такой, чтоб ему противостоять? — М-м, наверное ты прав, — тихонько хмыкает Сонхва, и Хонджун чувствует, как звук резонирует во всём его теле. Это шокирует, словно он розетку лизнул, аж волосы дыбом встают. — Завтрак скоро? — спрашивает Хонджун, отлепляя язык от нёба наконец. Они не спешат: Сонхва идёт в душ первым, пока Хонджун возвращается в номер и записывает всё, что запомнил о песне, а затем просто дурью мается в телефоне, скролля соцсети. Ничего особенного: затишье перед тем, как волны начнут набирать силу перед новостью о скором камбэке. Но на данный момент всё спокойно. Они едят, усевшись в садике снаружи, и Хонджун, вместо того чтобы поесть самому, большую часть времени наблюдает за тем, как Сонхва наслаждается едой. На столе представлен добротный традиционный корейский завтрак, а также пара европейских блюд типа круассанов и хлопьев — они едят всего понемногу, запивая еду кофе (Хонджун) и травяным чаем (Сонхва), а потом ещё и закусывают свежими фруктами. Сонхва поедает небольшую горстку клубники, и каждый раз, стоит ему раскусить ягоду пополам, обхватывая её губами, член Хонджуна слегка вздрагивает. Ему конкретно пиздец. Теперь, когда Хонджун начал думать о Сонхва в таком ключе, дав волю всем фантазиям, которые он пытался контролировать все эти годы, он словно не может остановиться. Ему должно быть стыдно, но всё понятие о приличиях испаряется — он может лишь пялиться и желать, чтобы губы Сонхва оказались на нём. «Соберись ты уже», — сурово одёргивает себя Хонджун, но ощущение такое, словно открылись все шлюзы, и он только и может, что пытаться не вляпаться ещё сильнее. Становится легче, когда они возвращаются в номер, чтобы собрать большую часть вещей, прежде чем покинуть гестхаус и отправиться на прогулку по городу. Девушка, которая сменила Ынджи на ресепшн, выдаёт им карту и пару указаний, и они отчаливают наслаждаться солнечным днём и остужающим в жару ветерком. Городок сам по себе крохотный, его можно обойти за полчаса неторопливым шагом, и в этом есть своего рода дорамный шарм. — Чувствую себя как в «Городке Ча-Ча-Ча», — смеётся Сонхва, улыбку на его лице скрывают широкие поля шляпы. Хонджун смутно припоминает название — одна из тех дорам, которую Сан с Сонхва упоённо смотрели вместе с Чонхо в старой общаге, так что легко предположить, что это какая-то романтическая милота. Хонджун точно не знает. — Ты выглядишь прям как главный герой, — говорит Ким, слова срываются с языка прежде, чем он успевает осознать. Но Сонхва об этом не подозревает, потому что в ответ начинает покачиваться на носочках, вдруг радостно взволновавшись. — Думаешь? — широко улыбается он, и Хонджун шлёпает его по руке. — Разве я похож на отважную девушку из большого города, которая собирается найти любовь в маленькой приморской деревушке? У Хонджуна пересыхает в горле, и голос звучит хрипло, когда он говорит: — Ты бы смог, если б захотел. «Да кто б не влюбился в тебя?» — думает он, — «Ты можешь заполучить кого угодно». Но Сонхва лишь смеётся в ответ, как будто Хонджун только что пошутил, а затем хватает его за руку и тянет вверх по крутому склону туда, где продают патбинсу. Они обнаруживают это местечко именно там, где Ынджи и говорила, входят туда с поклоном, отчего девушка за стойкой замирает. — Может снаружи поедим? — спрашивает Сонхва, пока девушка готовит их десерты, кивая головой на маленький деревянный столик возле входа в кафе. Хонджун соглашается, и они покидают кафешку с полными руками, Сонхва даже приходится закрыть дверь локтем. Хонджун заказал классическое бинсу: красная фасоль и чуть-чуть сгущёнки, а вот креманка Сонхва буквально переполнена всякими топпингами. Там всё: от тапиоки и сгущёнки до кокосовой стружки, а ещё клубника и крошечные зефирки на самом верху. Время от времени мимо них проходят люди, одаривая любопытными взглядами. Если кто-то и узнаёт их, никто всё же не подходит, уважая личное пространство. Но, в конце концов, настаёт пора вернуться в гестхаус, забрать вещи и выселиться. Хонджун замедляет шаг, понимая, как только они уедут, их комфотрный мыльный пузырь сразу же лопнет. Сегодня последний день их отдыха перед возвращением в Сеул, но даже в Чинджу всё будет не так. Будет куда сложнее притворяться при родителях Сонхва, прямо в его отчем доме. — Вот бы тут подольше побыть, — с ноткой тоски произносит Сонхва, когда они выезжают с парковки, а их чемоданы уже надёжно покоятся в багажнике Вольво. — Может… может как-нибудь в другой раз? Но только если ты захочешь. Хонджун сглатывает. — Конечно, — говорит он, — было бы здорово. Тут правда очень симпатично. И вернуться было бы классно. А частный пляж это плюс. Краем глаза он замечает мягкую и довольную улыбку Сонхва. «На дорогу смотри», — говорит он себе и продолжает рулить.

***

— Хорошо отдохнули? — интересуется мама Сонхва, когда они, вернувшись, затаскивают чемоданы обратно в дом. — Да, — с поклоном отвечает Хонджун, — спасибо, омоним. Было чудесно. — Мам, мы вечером уходим, — заявляет Сонхва, водружая солнцезащитные очки на макушку, — выпьем с Минсок-хёном и Джэён-хёном. Она кивает, прислонившись к стене напротив входа в гостиную. — Пойдёте в почу? — Неа, — качает головой Сонхва, — Джэён-хён говорит, рядом с малатан-рестораном открылся новый коктейль-бар. Там и народу поменьше. — Точно-точно, — мама Сонхва тянется погладить сына по голове, ладонь нежно соскальзывает на его щёку. — Забываю иногда, какой у меня теперь популярный сын. Получается, дома ужинать вы не будете? — Неа, — отвечает Сонхва, — перекусим по дороге. Наверху они расходятся по комнатам со своими чемоданами, и Хонджун решает вздремнуть до выхода. Он на ногах с раннего утра, а гулять они пойдут до поздней ночи, так что ему хочется урвать хотя бы чуточку сна. Золото полудня застаёт его в постели, солнечные лучи ложатся на простыни, а Хонджун лежит, подложив руку под голову, дрейфуя на грани сна и яви. Ленивое тепло, проникающее в комнату, обнимает его словно покрывалом. Он не спит, но, когда его глаза открываются с сигналом будильника, Хонджун готов поклясться, что видел где-то на периферии лицо Сонхва. Они по очереди принимают душ наверху, а затем Хонджун тратит уйму времени на выбор одежды. Не то чтобы он хочет поразить друзей Сонхва, но произвести хорошее впечатление — вполне. В итоге, он выбирает накинуть струящуюся шёлковую рубашку поверх безрукавки с глубоким V-образным вырезом, который лишь слегка приоткрывает его грудные мышцы. Этот образ чуть смелее, чем то, как он обычно одевается, но для выхода в люди вполне подойдёт. Но, кажется, ничто не способно было подготовить его морально к виду Сонхва, в этот миг выходящего из комнаты. Сонхва, чьи завитые волосы уложены так, что длинные пряди изящно обрамляют лицо, одет в широкие чёрные брюки из летящей ткани, которые визуально напоминают юбку, с кремовым топом из шёлка, который спадает с одного плеча, открывая вид на красивый изгиб его ключиц и давая намек на сильный бицепс. Едва завидев Хонджуна, он принимается смущённо покусывать губу, которая, кажется, едва заметно покрыта тинтом. — Не перебор? — спрашивает он, — я думал обуть с этим нарядом сандалии от Ив Сен Лоран, чтобы образ сделать попроще… — Ага, — говорит Хонджун, затем прокашливается, — Ага, звучит отлично. — Коктейль-бар неподалёку, — рассказывает Сонхва, пока они спускаются по лестнице, а Хонджун идёт по пятам, стараясь не пялиться, — Можем прогуляться и перекусить по дороге. Хонджун кивает, его взгляд прикован к полоске золотистой кожи — топ Сонхва соблазнительно ниспадает с плеча, дразняще, но не слишком очевидно. «Боже», — думает Хонджун, в горле пересыхает. — «Он может заполучить кого угодно». Они останавливаются ресторанчике, где подают хве, и досыта наедаются свежей рыбы. Хороший день для такой трапезы — не слишком жарко и довольно тепло, так что холодная сырая рыба освежает. На протяжении всего ужина Хонджун то и дело кидает на Сонхва взгляды, наблюдая за тем, как тот прикрывает глаза от наслаждения, когда попадается особо лакомый кусочек. День уже клонится к вечеру, когда, наконец, Хонджун оплачивает счёт и они пускаются в путь мимо жилых домов к бару. По левую руку от них, на площадке играют дети, а по правую — неоновые вывески караоке-баров озаряют окрестности. А небо над их головами расцветает оранжевым, фиолетовым и розовым. Коктейль-бар выглядит довольно фешенебельно, и на мгновение Хонджун задумывается, а не будут ли они чувствовать себя там слишком неуместно, и сам же усмехается этой мысли. — Что смешного? — спрашивает Сонхва, взглянув на него, когда они входят в бар. — Да ничего, просто подумал, может, это место слишком шикарно для нас, — говорит Хонджун, когда Сонхва награждает его недоверчивым взглядом. — Но потом вспомнил, как Оливье приглашал меня в Мишленовский ресторан в прошлый мой визит в Париж, так что, думаю, всё будет нормально… Сонхва издаёт звонкий смешок, сияющий и задорный, и Хонджун тает. Ему хочется смешить Сонхва буквально каждый миг каждого дня. — Хонджун-а… — начинает Сонхва с улыбкой, и тут его глаза расширяются и вот он уже машет рукой, — Джэён-хён, Минсок-хён! Двое парней машут им из кабинки, расположенной в углу, в дальней части зала. Они оба высокие и хороши собой, накачанные прямо как Сан — рукава тесно облегают бицепсы, а ткань рубашек натягивается на груди. В их компании оказывается ещё один парень, чуть пониже ростом и более стройный. На вкус Хонджуна, даже симпатичный. Черты его лица изящные и мягкие, и выглядит он слегка застенчивым. — Это Хонджун-и, — представляет его Сонхва, стоит им поравняться со столом, а затем поворачивается к парню, чьё имя пока Хонджуну неизвестно. — А это Тэсу. Он с Джэён-хёном. Хонджун склоняет голову, пока они обмениваются любезностями: — Джэён-щщи, Минсок-щщи, Тэсу-щщи, очень рад знакомству. — Ай, тут уж можно и без формальностей, — говорит Джэён, — называй меня хёном. Первый сет выпивки за мой счёт, хён угощает. Они наконец размещаются в кабинке, рассчитанной на четверых, — Минсок сидит в конце стола, повернувшись спиной к залу, а Хонджун усаживается между Сонхва и Тэсу, который продолжает смотреть на Кима, одаривая его улыбкой каждый раз, как их взгляды встречаются. Пока они пьют, Хонджун узнаёт много нового: что Джэён с Минсоком бизнес-партнёры, и их работа вынуждает часто покидать страну, проходит в постоянных полётах между Тайландом и Сингапуром. А также что Джэён и Минсок знакомы с детского сада и каким-то чудом ещё не устали друг от друга за кучу лет. Что в школьные времена Сонхва был их любимым донсэном. Что Тэсу то появлялся в их жизнях, то снова пропадал, пока наконец, два года назад, не остался окончательно, и они с Джэёном встречаются с тех самых пор. То, как меняется Сонхва в их присутствии, поистине завораживает — трансформируется в иную версию себя, которую Хонджун не имел чести знать. Эти двое обожают Сонхва, следят за тем, чтобы его стакан всегда был полон и чтобы на столе всегда хватало закусок к их напиткам. Это всегда было прерогативой Хонджуна, и ему странно наблюдать за этим со стороны, позволяя кому-то другому заботиться о Сонхва. — Ну, а что потом? — спрашивает Минсок, когда официант приносит новый сет напитков и ещё больше закусок. — Пара фестивалей то тут, то там, потом камбэк, а после Нового года вернёмся в тур, — говорит Хонджун, изо всех сил стараясь не выглядеть хвастуном. — Пожалуйста, никому не говори о камбэке. Ни одна живая душа не должна знать. Они хохочут, и Хонджун косится на Сонхва. Ему идёт так открыто купаться в лучах обожания. Очевидно, он наслаждается таким отношением, как Джэён с Минсоком лелеют его, как они проявляют внимание, предвосхищая его желания. И Хонджун так выглядит со стороны? От этой мысли аж желудок сжимается. И вот ещё что — чем дольше они разговаривают, тем чаще Сонхва переходит на сатури, его голос меняется, становясь ниже и теряя частицу своей мягкости. Хонджун и не думает, что Сонхва это осознаёт, и продолжает с любовью смотреть на него, помешивая напиток тонкой чёрной соломинкой. Спустя время он замечает, что прикусил один конец, и даже не может вспомнить, когда это случилось. К тому моменту, как день сменяется вечером, они чуть сильнее расслабляются. Тэсу, в частности, сбрасывает первоначальный застенчивый образ, становясь более оживлённым и откровенным с течением времени и после пары напитков. Джэён и Минсок тоже очень забавные, они делятся неловкими историями о школьных годах Сонхва. Это чудо какое-то наблюдать за Сонхва, которого словно тянет в два разных русла: со своими хёнами он мальчишка, который принимает их заботу, а с Хонджуном он сам выступает в роли взрослого, дабы обуздать творческую натуру Кима. Он то позволяет себе выпивать и принимает от хёнов все лучшие блюда, то следит за тем, чтобы тарелка Хонджуна никогда не пустовала, передавая ему еду ещё до того, как тот успеет попросить. Должно быть выглядит странно, словно фото с двойной экспозицией: образы его прежней и нынешней жизни накладываются друг на друга, смешиваются, их невозможно распутать. Временами Сонхва выглядит так, словно ощущения слишком зашкаливают, словно он томится от чего-то. Хонджун и представить не может, каково это — жить так, ощущая это чёткое разделение на «до» и «после». В итоге они решают немножко сменить обстановку и перебраться в местечко попроще. — Тут рядом отличный самгёпсаль подают, да и тётушка-хозяйка нас любит, — говорит Джэён, пока Хонджун пытается позвать официанта, чтобы рассчитаться. На что заметивший это Джэён сразу же реагирует, округлив глаза. — Даже не смей! Мы угощаем. Позволь хёнам вас побаловать. Мы и так очень редко видимся вот так. Так что это за наш счёт. Хонджуну хочется поспорить, но он не знаком с хёнами настолько хорошо, так что они лишь вежливо кланяется с улыбкой. — Ах, спасибо. Но за барбекю плачу я. Барбекюшная оказывается совсем крохотной, всего на пять столиков, и только два из них свободны на тот момент, когда они заходят внутрь. Остальные три заняты группкой студентов, несколькими офисными работягами и тремя очень усталыми фельдшерами, судя по форме, которые, наверное, только вышли с очень долгой смены. — Ох ты ж, вы только гляньте, какие фрукты нарисовались! — провозглашает тётушка за стойкой, едва завидев их от входа, явно обращаясь к Джэёну с Минсоком. Они не преувеличивали, судя по её улыбке, обнажающей ряд неестественно ровных и белых зубов. — Садитесь-садитесь, через секундочку мясо принесу! Что хотите выпить? Соджу? Пива? — Аджумони, вы до сих пор не привыкли, что мы и то, и другое берём! — кричит в ответ Минсок, а затем оборачивается к остальным. — Ну, что? Как насчёт сомэка под занавес? Джэён-и нам сейчас намешает соджу-бомбу. Им вообще-то не стоит. Хонджуну с утра за руль садится, но у них в запасе ещё несколько часов, чтобы алкоголь в крови рассосался, и в коктейль-баре они пропустили всего по два напитка. Его больше беспокоит Сонхва, который куда менее вынослив, но и тот тоже следит за собой и лишь чуточку покраснел. — Конечно, — кивает Хонджун, и Джэён отвечает смешком. — Развращаем молодежь, — весело говорит он. — подождите, а не будет никаких статей в Dispatch, ничего такого ведь, правда? Типа, у вас на самом деле не будет проблем? — Никто даже не знает, где мы, — отвечает Сонхва, — Разве только девушка-администратор из гестхауса сказала кому-то. Она фанатка. Но… Всё нормально. Всё равно не важно. Компании нет дела до тех пор, пока мы не впутываемся в настоящие неприятности, и эйтини тоже нет дела. Это не означает, что мы вообще не пьём. Они об этом знают. Этот момент на пике острых ощущений. Такие как они, редко выходят за рамки, и Хонджун позволяет себе насладиться несколькими днями тишины и покоя. Он припас пару фотографий для Инстаграма, но не будет загружать их до возвращения. Здесь и сейчас — это только для них самих. Стоит им присесть, и колени Хонджуна упираются в колени Сонхва под столом. Минсок с Джэёном со знанием дела принимаются настраивать гриль, и вскоре хозяйка подходит с полным блюдом мяса и закусками. — Кушайте, ребята, и если что понадобится, просто позовёте, — кричит она через плечо, расставив последние блюда, и спеша на зов к другому столику. На протяжении вечера они оба, будто по негласному соглашению, стараются притормозить с напитками, позволяя себе только по стакану сомэка, искусно смешанного Джэёном, пока Минсок жарит мясо. Остальные трое, похоже, не разделяют этих ограничений, и вскоре по их шеям расползается румянец, скрываясь под воротниками рубашек. Сонхва тоже выглядит слегка навеселе, но Хонджун видал кое-что и похуже. На часах почти одиннадцать, когда Джэён с Минсоком решают выйти покурить, а Сонхва отправляется в уборную. За столом остаются только они с Тэсу, который в комфортной тишине допивает свой напиток. А потом, неожиданно, откидывается на стуле назад и хихикает. Хонджун с любопытством глядит на него: — Что смешного? — спрашивает он, готовый подхватить шутку. — Ничего-ничего, — качает головой Тэсу, а потом снова смеётся. — Просто подумалось, вот это да, получается, все, кто сидит за этим столом целовались с Сонхва-хёном. Кроме меня. Я чувствую себя за бортом. Хонджун застывает на месте. — Что? — спрашивает он. — В смысле, ну вот с Джэён-и хёном он разделил первый поцелуй, так ведь? — продолжает Тэсу, — и несколько раз они с Минсок-хёном обжимались, ещё в бытность в танцклубе, знаешь… Он тормозит. Выражение лица Хонджуна, каким бы оно ни было, заставляет Тэсу замолчать. — Ох, чёрт, погоди… Ты… Ты не знал? Лицо Хонджуна непроницаемо, а желудок давит изнутри огромной льдиной. — Нет, — отвечает он слабым голосом. — Нет, я не… не знал. И ты не единственный, — он прочищает горло, чувствуя, как пульс грохочет в висках, — не единственный, кто… не делал этого. Он видит будто в замедленной съёмке, как глаза Тэсу расширяются. Это было бы забавно даже, если б Хонджун не чувствовал себя так, словно вот-вот блеванёт. Он даже не может списать это на алкоголь, и даже тошнотворное урчание в желудке не в счёт. — Чёрт, я… ух, я очень сильно извиняюсь! — говорит Тэсу, — Не стоило… в смысле, не стоило мне предполагать, это было не… — Нормально всё, — немногословно прерывает его Хонджун, ему необходимо, чтобы Тэсу замолчал. — Ты не виноват. Хонджун уже не в первый раз задумывается, он, что, и правда настолько очевиден? Что, если окружающие смотрят на него и видят открытую рану: как попало заштопанное сердце, внутренности едва ли не вываливаются наружу. Жуткая мысль, одна из тех, от которых Хонджун застывает на месте. Он знает, что рано или поздно его изобличат, судя по тому, как он снова и снова глядит на Сонхва. И этот миг осознания теперь увековечен, словно фотография. — Хонджун-а, как думаешь, можем… — в этот момент возникает Сонхва, принося с собой свежий запах мыла. — О? Ребята покурить пошли? — спрашивает он, осознав, что за столом только Хонджун с Тэсу. — Ага, — еле слышно отвечает Хонджун, с усилием вставая со своего места. — Прошу меня извинить, мне тоже надо в уборную. Уже оказавшись внутри, Хонджун запирает дверь и прислоняется головой к раковине, закрывая глаза. Блять. Он проводит так ещё пару минут, силясь собрать мысли в кучу. Значит Сонхва целовался с ними обоими. С этими высокими мускулистыми парнями, которые прямо-таки во вкусе Сонхва. Хонджуну и впрямь следовало бы догадаться: у людей вроде них в школьные годы не особо широкий выбор партнёров. По крайней мере так было в школьные годы Хонджуна. Вполне логично, раз они все каким-то чудесным образом столько знают друг о друге, то уж точно пробовали бы сделать то, что в иных обстоятельствах было бы слишком рискованным. Хонджун никогда по-настоящему не задумывался, как это будет на самом деле. Хуже всего, что Тэсу был уверен, что Хонджун был… был с Сонхва в этом смысле. Он предположил, что поцелуи с Сонхва — что-то дозволенное Хонджуну. Смотрел на Хонджуна так, словно видел насквозь, заглядывал в самую суть, где таится источник чувств Хонджуна к Сонхва. «Этого не должно было случиться», — отчаянно размышляет Хонджун. Никто не должен был узнать. А теперь Хонджун разоблачён, и, зияя нутром, пытается собрать себя в кучу. Когда он возвращается за столик, Джэён с Минсоком уже там. Все болтают между собой, обжаривая третью порцию мяса, и лишь взгляд Сонхва, пересёкший весь ресторан, находит Хонджуна. Его лицо непроницаемо, он продолжает смотреть на Хонджуна, меж бровей залегла складка. Сонхва наклоняет голову в молчаливом приглашении, и Хонджун отмирает, возвращаясь к своему месту рядом с Паком. Теперь Хонджун словно не может выбросить из головы то, как оба хёна обожают Сонхва, придвигают ему лучшие куски мяса, наполняют его стакан и при этом знают, каково это — целовать его. Это неважно. Хонджуна это не касается. Не его дело, что Сонхва делал или нет со своими друзьями задолго до того, как познакомился с Хонджуном. — Так кто это придумал? — спрашивает Джэён, и Хонджун хмурится, озадаченно склоняя голову. — Придумал что, прости? — спрашивает он. Хонджун понятия не имеет, о чём они разговаривали те пару минут, что его не было. Чтобы скрыть смущение, он берёт щипцами самый вкусный кусочек самгёпсаля и кладет его в тарелку Сонхва. — Идею с кольцами, — поясняет Джэён, а затем поворачивается к Сонхва. — И не думай, что я не заметил, как ты им красуешься весь вечер. Взгляд Сонхва на миг цепляется за Хонджуна, а затем возвращается к еде. Хонджун понятия не имеет, что и думать; он бы решил, что Сонхва первым начнёт хвастаться. — Вообще-то Сонхва, — говорит Хонджун. — Сначала мы хотели заказать их вскладчину, но дизайн всё усложнялся и дорожал, и я… В общем, роялти у меня хорошие, поэтому я оплатил все кольца сам. Но всё началось с Сонхва. — Ага, я и не сомневался, — произносит Минсок тихо, но так, что Хонджун может расслышать. Плечи напрягаются, а сердце начинает частить. Он знает. Минсок знает — все они знают, что означает, и Сонхва наверняка тоже… — Прошу прощения, — говорит Хонджун, ворочая онемевшим языком, — Мне надо на воздух. Он шагает прочь из ресторана прямиком в тёплую и влажную ночь. Сбоку на скамейке курит девица на вид не старше шестнадцати или, может, семнадцати. Она кидает на Хонджуна взгляд, а затем тушит окурок о землю и выкидывает, отчего в воздухе остаётся лишь шлейф дыма. «Успокойся», — уговаривает себя Хонджун, опираясь о велосипедную стойку, — «Неважно это. Всё равно он не твой». Не заставив себя долго ждать, дверь позади Хонджуна открывается, тихо скрипнув, и рядом появляется Сонхва, принося с собой тёплый аромат ванили. Тем не менее, Хонджун не оборачивается, на этот раз он не может смотреть на Сонхва, иначе не переживёт этот вечер целым и невредимым. Позже он засунет это воспоминание в коробку без опознавательных знаков и глубоко зароет, настолько глубоко, что даже не вспомнит больше о том, что сегодня узнал. — Хонджун-а, всё в порядке? — спрашивает Сонхва, подходя ближе. — Тебе нехорошо? Наконец Хонджун поворачивается, заранее нацепив обнадёживающую улыбку: — Всё нормально. Там слишком тепло, и меня разморило. Сонхва продолжает глядеть на него, склонив голову вбок. — Хочешь, пойдём домой? — спрашивает он, — всё равно уже поздно. «Нет, тебе надо остаться и хорошо провести время со своими друзьями», — следует сказать Хонджуну. Но вместо этого, он отлипает от перегородки и отряхивает брюки. — Ладно, — говорит он, — пошли.

***

Хонджун весь на нервах, пока они прощаются. Он оплачивает счёт, как и обещал, и оставляет тётушке щедрые чаевые, несмотря на протесты Джэёна с Минсоком. У двери он оказывается раньше, опередив Джэёна, и пропускает Сонхва вперёд, направляя его уверенной ладонью, лежащей на пояснице. Сонхва вздрагивает от касания, и Хонджуну тотчас хочется убрать руку, но он этого не делает. Глупо всё это. Так глупо и так рискованно для Хонджунова сердца, истерзанного влюблённостью, что так бешено стучит в груди и подскакивает к горлу, словно пытаясь задушить. Не стоило ему этого делать. И всё же он не мог ничего с собой поделать. «Знаешь, — хочется ему сказать, — Может ты и был его первым, но теперь я могу его касаться. Он носит моё кольцо». Тупость. «Что ты творишь? — думает про себя Хонджун. — Что за хрень с тобой творится?» Неважно, что Хонджун прошёл через долгие периоды потаканий и отрицаний чувств по очереди — то касаясь Сонхва так, словно остановиться невозможно, то полностью отстраняясь от него. Это происходило под прицелом камер, с удобным оправданием в виде фансервиса, или когда он подыгрывал их поведению на публике. Такой уж он, Хонджун. В конце концов он убирает руку, и они с Сонхва отбывают к дому его родителей, напоследок обменявшись с хёнами прощаниями и пожеланиями всего хорошего. Улицы в это время суток уже опустели, и они неспешно шагают бок о бок. На протяжении всего пути у Хонджуна внутри всё бурлит, а во рту кисло. Они с Сонхва держатся на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы нечаянно не толкнуть друг друга. Кажется так и задумано, и от этого у Хонджуна болит в груди. — Мне жаль, что Тэсу доставил тебе дискомфорт, — вдруг заговаривает Сонхва: ага, вот он, момент истины, — он рассказал… Рассказал, что случилось. У Хонджуна звенит в ушах, и голос Сонхва звучит глухо, словно из-за стеклянной стены. Он не может поверить, что у них-таки состоится этот разговор. Хонджун не хочет об этом говорить. Не хочет это признавать. Если признает, то это станет реальностью — подтвердится устами Сонхва. — Нормально, — отвечает Хонджун, — Никакого дискомфорта. Сонхва качает головой. — Прошу, Хонджун-а, мне-то не ври, — говорит он, — Когда я вернулся из туалета, ты выглядел так, словно тебе ужасно неуютно, даже не смотрел ни на кого, а потом, при первой же возможности, сбежал. Хонджун сглатывает, пряча руки в карманы. — Забей, — твердит он, пиная по тротуару камушек, просто чтобы посмотреть, как он отскакивает от гранитных плит. — Просто захотел подышать, вот и всё. — Хонджун-а… — грустным голосом тянет Сонхва. Он звучит разочарованно. И, кроме того, слегка раздражённо. — Ты зачем опять так делаешь? Почему не можешь быть со мной честным? Хонджуна вот-вот вывернет наизнанку, судя по ощущениям. — Меня это не парит, ясно? — говорит он чуть резче, чем собирался. — Ты можешь делать, что угодно. Вообще без разницы, если ты пойдёшь и всех своих хёнов перецелуешь, если так охота. Когда Хонджун поднимает взгляд, то обнаруживает, что Сонхва глядит на него во все глаза. — Что? — недоверчиво спрашивает он, — Я в том смысле, что он намекал, что ты… сам знаешь. Что мы… Хонджуну хочется рассмеяться, истеричный смех был бы прям в тему к какому-нибудь расхлябанному треку. — Это… это неважно, — произносит он, яростно желая поставить точку в разговоре. — Мне вообще по барабану, с кем ты целовался. — Точно, — с горечью выплёвывает Сонхва, — по барабану. Слова пощёчиной звенят в воздухе. Хонджун аж пошатнулся от нарастающего звона. — Что… что это значит? — спрашивает он, затормозив. В нескольких шагах позади них обнаруживается обезлюдевшая детская площадка. Сонхва разворачивается и направляется к ней, а там бросается на одну из качелей с такой силой, что металлическая рама стонет под его весом. Хонджун, за неимением выбора, идёт следом. С каждым шагом гравий и песок скрипят под его подошвами, в ноздри забивается запах прогретой солнцем земли и травы. — Да ты вообще… — начинает Сонхва, наклоняясь, как будто хочет спрятать лицо в ладонях, а затем его глаза расширяются от осознания, — Божечки, да ты ревнуешь. — Ничего по… — заговаривает Хонджун, прислонившись к турникам, словно его загнали в угол, хотя Сонхва не сдвинулся ни чуточки. — Нет, ревнуешь, — фыркает Сонхва, качая головой. — Боже… Я не… Это… Это нечестно. Ты не можешь ревновать меня к другим людям, если не собираешься сближаться со мной. Если не хочешь меня, прекрати меня прятать от других, Хонджун-а. У Хонджуна вдруг земля ушла из-под ног, мир вокруг пошатнулся. — Что? — огорошённо спрашивает он. Звон в ушах усиливается раз в десять. — Это не… Что? — Я и правда думал… — на этом Сонхва замолкает, опуская плечи, словно весь гнев покинул его в тот же миг, уступив место смирению пополам с печалью. Он поднимает взгляд, яростно моргая, и Хонджун замечает, как тот сглатывает, следит за движением Адамова яблока — как оно поднимается и опадает. Внутри у Хонджуна бурлит страх, копится, словно кислота. — …и правда думал, что будет по-другому, — продолжает Сонхва, — учитывая твоё поведение последние месяцы, но постоянно на один шаг вперёд приходится три назад. И мне не нравится, как это на меня влияет. Ты меня вечно… сбиваешь с толку. Это как обухом по голове, а я… а мне не хочется так больше. Так с чего ты так ревнуешь, ведь и ревновать-то не к кому, ведь между нами нет ничего? И почему ты ведёшь себя так, как будто наоборот, есть? Хонджун вжимает костяшки пальцев в переносицу. Сердце гремит в груди. — Сонхва-я, ты о чём… — Зачем ты тогда вообще приехал сюда? — спрашивает Сонхва, снова на взводе, словно он уже не в силах остановиться. — Ты правда хотел приехать или согласился, лишь бы я не возникал? Хонджуна бросает в холод, несмотря на царящую кругом жару, взгляд устремляется в землю. Это конец. Один неверный шаг разрушит то, что уже есть между ними. Всё, что могло было быть. Хоть Хонджун и был убеждён достаточно долго, что ему ничего с Сонхва не светит, особого облегчения он сейчас не испытал. Почему, наоборот, в груди как будто дыру просверлили? Как только Хонджун, собравшись с духом, поднимает взгляд, то замечает: Сонхва выглядит сердитым и печальным одновременно. Как будто ему причинили боль. И Хонджун тому виной. — Я приехал, потому что ты попросил, — выпаливает он, – слишком откровенно, но уже поздно брать слова назад. Стоит признаться хотя бы для того, чтоб спасти их дружбу. — Потому что хотел провести время с тобой. Сонхва глядит на него с нечитаемым лицом. — Ладно, — наконец говорит он, — Тогда можешь ответить честно? Хотя бы раз? Хонджуна это аж бесит. Ему хочется сказать: «Да разве я когда-то не был честен с тобой?», но это будет ложью. Сонхва знает его как облупленного, и всё же Хонджун лгал ему, отмалчиваясь, на протяжении многих лет. — Ага, я… Да, — Хонджун опускает голову, облизнув губы и крепко стиснув ладони в кулаки. А затем поднимает взгляд. Сонхва заслуживает хотя бы этого, и будь что будет. Заслуживает услышать ответ лицом к лицу. Хонджун, сглотнув, говорит: — Могу. — Хорошо, — произносит в ответ Сонхва. Он смотрит в упор, не давая Хонджуну пойти на попятный, хотя тому очень хочется. Но Хонджун держится. Сонхва заслуживает честного отношения хотя бы раз. Так Хонджун искупит годы утаивания правды. — Хонджун-а… — говорит Сонхва, и сердце Хонджуна, колотившееся аж в горле, сжимается. — Я тебе нравлюсь? И вот он — тот самый вопрос, которого Хонджун боялся сильнее всего. Но он же обещал… — Да, — произносит он, и голос срывается, будто тело само жаждет сохранить это в секрете. — Но это неважно, потому что я… — Ты хочешь меня поцеловать? — спрашивает Сонхва, пропуская мимо ушей сказанное после «да». — Тебе хотелось поцеловать меня, когда мы спали в одной постели? Ты представлял, как мы с Джэён-хёном целовались тогда, в школе? Хотелось быть на его месте? Хонджун сглатывает: — Я… — Ты обещал, — прерывает Сонхва, не давая договорить. Он соскакивает с качелей и делает шаг вперёд, затем ещё один и оказывается перед Хонджуном, выпрямившись во весь рост. — Да, — отвечает Хонджун едва слышно и отводит глаза. — Что именно? — спрашивает Сонхва и тоже замолкает. Челюсть Хонджуна движется вхолостую. — И то, и другое, — признаётся он. Каждое слово приходится буквально вырывать откуда-то изнутри. Сонхва делает ещё шаг вперёд, пока носки их обуви не соприкасаются. Ноздри Хонджуна трепещут, в ушах грохочет кровь, но бежать некуда, равно как и прятаться. Ему остаётся лишь стоять и смотреть. — И всё ещё хочешь, — мягко, словно боясь спугнуть, спрашивает Сонхва, — поцеловать? — Я… — Ты обещал, — звучит напоминание. Стоило Хонджуну остановить свой взгляд на Сонхва дольше нескольких секунд, как он понимает, что тот дрожит. — Да, — отвечает Хонджун, а в глазах жжёт и в горле всё передавило, — Но я… я не могу. — Почему? — не шевелясь, спрашивает Сонхва. Хонджун с усилием сглатывает. — Ваша безопасность — моя ответственность, — объясняет он, мысленно умоляя Сонхва понять, — Если я так поступлю, то подвергну вас опасности. Вид у Сонхва такой, словно ему влепили пощёчину. — Вот такого ты мнения, да? Я подрываю нашу безопасноть? — припечатывает он. — Ты то же самое сказал Сан-и и Уён-и? Что они нас опасности подвергают? Хонджун качает головой: — Ты — это другое. Я не… не… Нет у меня такой роскоши. — Быть счастливым это не роскошь, — говорит Сонхва, голос его звучит грустно, с толикой жалости, и, боже, как же это ранит! — Мы команда, все мы едины. Не всё на тебе одном завязано, понимаешь? Неужели ты думаешь, что ребята не желают тебе счастья? — Я счастлив, — спешит переубедить его Хонджун, потому что так и есть. Их команда, карьерный рост, сам факт, что их мечты становятся реальностью — всё это делает Хонджуна счастливым. — Ты же понимаешь, я не это имею в виду, — тихо произносит Сонхва, голос вибрирует в груди. Они стоят так близко, что звук словно отдаётся и в Хонджуновом теле. — Чего ты хочешь сейчас? Что сделает тебя счастливым? Вот же он, ответ — на самом кончике языка, но это такое клише, он так очевиден, что Хонджуну не достаёт сил его озвучить. Тяжело думать, когда Сонхва настолько близко. Хонджун ощущает слабый след его парфюма, сладость ванили, которая льнёт к коже как нежнейший кашемировый свитер. Ощущает жар его тела. Как было бы легко протянуть руку и коснуться. Хонджун так долго этого желал. — Хонджун-а, — говорит Сонхва, — ты обещал. Обещал быть честным со мной — так отвечай. Чего тебе хочется здесь и сейчас? Хонджун делает глубокий дрожащий вдох. — Ты же… И так знаешь, правда же? — Но я хочу, чтобы ты сам вслух сказал, — отвечает Сонхва. Как будто это так легко. Как будто не всё Хонджуновское естество много лет боролось, чтобы не выпалить это вслух, боясь, что единственно верный способ выразить эту любовь — это кричать до хрипоты. — Ты, — наконец говорит он. Это, в общем-то, просто. Этого должно хватить. — Всё, чего я… кого я… Это ты. И так было всегда. Слова сорвались с языка как освобождение, словно плотину наконец прорвало. Вот он, словно распятый во тьме, наконец, озвучивает тайну, которая жаждала выйти на свет. И время не то, и способ никуда не годится, но дело сделано, слова замерли между ними в ожидании, когда Сонхва протянет руку и спрячет в своей ладони это признание. Эти десять секунд в жизни Хонджуна поистине самые мучительные, а Сонхва просто-напросто стоит, глядя на него с приоткрытым ртом. — Если я попрошу поцеловать меня, ты… Ты же не назовёшь это ошибкой после? — спрашивает Сонхва, в его надломленном голосе звучит мольба, и у Хонджуна что-то внутри обрывается, все оправдания мигом сдувает как бумажные самолетики. Он просто в ужасе, руки липкие от пота, а сердце громыхает в груди, но, на памяти Хонджуна, глаза боятся, а руки всё равно делают. — Нет, — отвечает он, поражаясь тому, как хрипло звучит голос. Как будто он не размыкал губ годами. — Ни за что. — Тогда поцелуешь меня? — спрашивает Сонхва, но не приближается ни на сантиметр. Хонджун уже готов сказать «да», но звон покатившейся по асфальту бутылки заставляет их обоих замереть. В поле зрения появляются два подвыпивших клерка; свет фонарей озаряет их фигуры: вот они выходят из-за поворота, пиджаки расстёгнуты, галстуки свободно болтаются на шеях. Сонхва успевает отскочить от Хонджуна задолго до того, как выпивохи удостоят их мимолетным взглядом. Затем эти двое продолжают свой путь со свойственной пьяным осторожностью. Момент, однако, упущен, и Хонджуну кажется: надо что-то сказать, что не оттолкнёт Сонхва, что даст понять, что Хонджун не возьмёт свои слова назад, что сделанного им не воротишь. — Не здесь. Давай не здесь, ладно? — умоляюще шепчет он. Тянется взять Сонхва за руку и сжать её за самые кончики пальцев. — Я хочу… — заверяет Хонджун, — просто хочу, чтобы нам ничего не грозило. И не хочу, чтоб нас опять прервали. Сонхва кивает и выходит на дорогу, оставляя площадку позади. На памяти Хонджуна, это самая странная прогулка. Они шагают бок о бок, настолько близко, что задевают друг друга плечами, слегка переплетают пальцы на пару секунд, прежде чем отстраниться. Всю дорогу у Хонджуна сердце билось где-то в горле, и он размышлял, а чувствует ли Сонхва точно такое же нервное возбуждение, как и он сам. Тело ощущалось наэлектризованным, ещё чуть-чуть и начнёт потрескивать от статики, которая наполняет Хонджуновы сосуды. Электронный замок издаёт писк, и дом встречает их темнотой и тишиной. — Родители, наверное, уже спят, — говорит Сонхва, пока они разуваются у порога. — Ага, — отзывается Хонджун, лишь бы заполнить тишину. Ладони предательски потеют. Они поднимаются на второй этаж, и, дойдя до нужного пролёта, Хонджун замирает, не имея понятия, что делать дальше. Он стоит как круглый дурак, решение принять невозможно. И тут Сонхва смотрит на него, закусив нижнюю губу, слегка неуверенно, как будто пытаясь прикинуть, не поменял ли Хонджун своё решение. У Хонджуна сердце щемит при виде такого Сонхва — совсем недавно на площадке был так уверен в себе, а тут ну прямо застеснялся. — Пошли, — говорит Хонджун, подталкивая Сонхва к двери в его комнату, — Я же обещал, разве нет? Стоит двери в комнату захлопнуться, как снова накатывает тошнота. Хонджун едва ли слышит — так бешено колотится сердце, так шумит кровь в ушах. Сонхва включает лампу, и та озаряет спальню мягким рассеянным светом, окрашивая помещение тёплым сиянием, а затем садится на кровать с краю. Ноги подкашиваются, но Хонджун подходит и тоже садится рядом, закидывая ногу на ногу, и разворачивается к Сонхва. — У меня… — начинает он, без понятия, как далеко зайдёт этот разговор. Он нервно теребит колени руками, сглатывая до тех пор, пока не улетучивается ощущение, что он вот-вот задохнётся. — У меня ничего такого не было уже очень давно, — наконец признаётся Хонджун. Жар ошпаривает лицо, растекаясь по шее к груди. Божечки, он наверное весь красный. — И? — спрашивает Сонхва, наклоняя голову. Кончик языка выглядывает на миг, чтоб увлажнить нижнюю губу, и этот жест абсолютно завораживает Хонджуна. — А, ну это… Прости, если не очень хорошо справлюсь, — говорит Хонджун, нервно усмехнувшись, и ужасается звуку, который получился. «Всё так неловко», — думает он и тянется спрятать лицо в ладонях, но Сонхва тут как тут — отводит его руки и переплетает их пальцы вместе. Он придвигается ближе, вторгаясь в личное пространство Хонджуна и сильнее наклоняясь к нему. В ожидании. — И? — в дразнящей манере спрашивает он. — Я думал, ты сказал, что поцелуешь меня, Хонджун-а. Ты обещал. Хонджун, едва дыша, сокращает между ними расстояние. Руки дрожат, и Сонхва сжимает его пальцы, но тело Хонджуна сейчас — всего лишь проводник беспокойной, нервной энергии, которая течёт под кожей, зудит как миллионы муравьев, засевших внутри. Сквозь туман в голове пробивается мысль: а чувствует ли Сонхва бешеное биение Хонджунова сердца? Губы Сонхва мягкие, как он и представлял, тёплые и слегка липкие от тинта. Они сталкиваются носами, и Хонджун, зажмурившись, чуть сильнее наклоняет голову, прихватывая нижнюю губу Сонхва своими. Он нерешительно открывает рот чуть шире и проводит языком между губ Сонхва. Сонхва издаёт звук — тихий стон, пронзающий всё тело Хонджуна, разжигая в нём искру как новогодний бенгальский огонь. Хонджун едва ли успевает осознать происходящее, а Сонхва уже притягивает его к себе за шею одной рукой, ещё ближе, и губы Сонхва размыкаются с влажным и неприличным звуком, и вот теперь они целуются по-настоящему: глубоко и безудержно сплетаясь языками. У Хонджуна кружится голова от того, насколько ему хорошо, головокружение захлёстывает, и он всё сильнее прижимается к Сонхва, кладёт ладони ему на шею, путается пальцами в волосах, полностью их растрепав. Сонхва снова тихонько стонет, а затем чуть громче, выдыхая прямо в рот Хонджуну, стоит им отстраниться друг от друга. Какого чёрта Хонджун ждал столько времени, когда целовать Сонхва такое блаженство? Внезапно он не может вспомнить ни одной причины, которые раньше казались ему столь важными. Опасно. Всего один поцелуй, но теперь Хонджун знает, насколько мягкие у Сонхва губы, какие они тёплые и податливые, — и прощайте многолетние принципы Ким Хонджуна. — Хонджун-а, Хонджун-а, ты так сильно мне нравишься, — шепчет Сонхва ему в губы, одной ладонью продолжая обнимать его затылок, а вторую положив на грудь. — Не переживай. Ты ужасно мне нравишься. Наверняка он чувствует, как сердце Хонджуна колотится о рёбра с силой молота, бьющего в гонг. Они опять целуются, деля на двоих дыхание, когда то и дело приходится размыкать губы, хотя ни тот, ни другой не желает заканчивать поцелуй первым. В тишине спальни влажные касания губ звучат бесстыже, а тяжёлое дыхание заполняет пространство между Хонджуном и Сонхва. У обоих тяжело вздымается грудь, словно после мощно отработанного сета на фестивале. Хонджун уже наполовину возбуждён, жар бурлит внизу живота. Много лет назад его касались вот так вот, до тех пор, пока он не пришёл к выводу, что оно не стоит ни хлопот, ни возможной угрозы спалиться. Но сейчас так легко поддаться ритму, в котором движутся их с Сонхва тела, так идеально подходящие друг другу. Он должен был знать. Знать, что будет вот так. Вот этого он и боялся всё это время. Не того, что будет тяжело, напротив, то, что будет так легко. Их тела льнут друг к другу, словно так и было суждено, движутся в едином неустанном ритме. И вот оно, несмотря на неуклюжесть Хонджуна, на его сомнения — они касаются друг друга так, словно им это в новинку, но в то же время, словно они делали это уже множество раз. Хонджун знает тело Сонхва, ну, в некотором смысле. Он бесчисленное количество раз касался его на танцпрактиках, во время выступлений, но лёгкость нынешних касаний ощущается так волнующе, на грани эйфории. Хонджун трогает, касается снова и снова, ладони блуждают везде — голодно и жадно, — и Сонхва подаётся к прикосновениям с не меньшим жаром. Сонхва целует Хонджуна так, будто желает выгнать из его головы все мысли до единой. Его губы жаркие и влажные, язык скользит по зубам Хонджуна, и поцелуй становится жадным и настойчивым настолько, что Хонджун заводится окончательно. Он стискивает бёдра в отчаянном желании успокоиться, но у Сонхва другие планы. Вместо того, чтобы замедлиться, он перекидывает ногу через бёдра Хонджуна и прижимается очень тесно, от груди к промежности, и, о боже, Сонхва тоже возбуждён. Хонджун унизительно стонет прямо в рот Сонхва, это смущает, но плевать. Сонхва чуть притормаживает, чтобы дать Хонджуну понять, что останавливаться он не собирается, и обнимает его за шею, губами спускаясь вдоль горла Хонджуна. Он рассыпает влажные, откровенные поцелуи, прокладывая путь к ключицам Хонджуна, кончиком языка погружаясь в ямку между ними, отчего Хонджун стонет. — Ох, блять, — шепчет он, бёдра движутся сами по себе. Если они продолжат в том же духе, то всё закончится за считанные минуты. Ладонь Сонхва ныряет под рубашку Хонджуна и оглаживает живот, слегка царапая ногтями кожу, посылая мурашки вдоль его позвоночника. Хонджуну так сильно хочется реализовать все свои мокрые сны — всё, что он себе представлял, уткнувшись в подушку лицом и запустив руку в штаны. А теперь у него есть эта возможность. Это вообще за гранью реальности. Ладонь Сонхва движется ниже, кончики пальцев задевают резинку Хонджунова белья. — Хонджун-а, пожалуйста, — шепчет он, лихорадочно дыша, — пожалуйста, можно… Кашель из комнаты напротив заставляет замереть обоих. Сонхва нависает над Хонджуном, который так возбужден, что едва способен держать себя в руках. Его бёдра дрожат, он едва держится, чтобы не толкнуться в ладонь Сонхва; влажный от предъэякулята член Хонджуна липнет к промокшей ткани нижнего белья. Момент потерян. Хонджуну так сильно хочется продолжения, аж до боли. — О, нет, — шепчет Сонхва в тот миг, когда кровать в родительской спальне издаёт ощутимый скрип. — У мамы такой чуткий сон… Нам нельзя… нам нельзя тут. Ох, боже, прости, умоляю, прости, Хонджун-а, но мама… Я просто не могу… Он вот-вот расплачется; Хонджун и сам чувствует, как сильно Сонхва возбуждён — член касается живота Кима, и Сонхва в полнейшем раздрае, тональник стёрся, а тинт размазался по губам и подбородку, окрасив кожу краснотой. Хонджун, стараясь изо всех сил, берёт себя в руки. Закрыв глаза и сглатывая, он выдыхает, легонько раздувая ноздри. — Всё нормально, — говорит Хонджуна, подавив жалкий всхлип, когда Сонхва, слезая с колен, задевает его член. Дыхание Кима, и без того короткое и поверхностное, замирает. — Я всё возмещу, обещаю, — отвечает Сонхва, потянувшись поцеловать, мягко касаясь щеки Хонджуна. Его причёска — сплошной хаос, но как же он красив… — Я сделаю тебе безумно хорошо, Хонджун-а, когда мы вернёмся домой. — Л-ладно, — отзывается Хонджун, отчаянно умоляя свой организм не кончить сию же секунду. Сонхва даже не коснулся его как следует, а Хонджун уже не подросток. И всё же… Хонджун, облизнув губы, говорит: — Мне, м-м… Мне наверное надо вернуться к себе, ну, раз мы не… Не уверен, что стоит оставаться тут, или… ну, ты понял. Это одна из самых унизительных речей в жизни Хонджуна, но он справляется, выбираясь из постели, пока Сонхва не успел снова его коснуться. Утешает лишь факт, что у Сонхва дела тоже не ахти: румянец разливается по его шее и прячется в вырезе рубашки, а дыхание такое же поверхностное и прерывистое, как у и Кима. — Хорошо, — говорит он, но едва Хонджун оказывается на пороге, Сонхва быстро прижимает его к двери, чтобы поцеловать ещё раз. — Спокойной ночи, Хонджун-а, — шепчет он, мазнув губами по губам Хонджуна. Он на цыпочках выходит из спальни Сонхва, изо всех сил стараясь быть тише. Ему надо кончить обязательно, потому что эта эрекция сама по себе не спадёт, но это будет… — Хонджун-а? Голос мамы Сонхва застаёт его врасплох настолько, что он вздрагивает всем телом. Хонджун оборачивается, стараясь встать так, чтобы не светить бугром в штанах. — Всё нормально? Хорошо провели время? — Да, спасибо, омоним, — слабым голосом произносит Хонджун, губы липкие от тинта Сонхва. Чёрт, да он поди у него по всему лицу размазан, рот предательски горит красным. Хонджун по-тихому касается ладонью губ, надеясь, что мама Сонхва не заметит. — Мы буквально только что вернулись, я собирался… — Хонджун-а, — неожиданно серьёзно говорит госпожа Пак. Он впервые видит её без макияжа, и Сонхва действительно унаследовал свою красоту от неё. — Хонджун-а, спасибо, что заботишься о моём сыне. Не уверена, что говорила это, но я так благодарна и теперь могу спать спокойно, зная, что ты всегда будешь рядом с Сонхва. Хонджун сглатывает, лицо просто пылает. Если бы она только знала, что он всего пару минут назад тёрся о член её сына, то не радовалась бы так его присутствию под крышей их дома. — Спасибо, омоним. Я… Я не был бы самим собой, если бы не Сонхва. Она качает головой и улыбается Хонджуну: — Прости-прости, я тебя и так уже задержала. Иди отдыхать, спокойной ночи. Хонджун на ватных ногах с трудом добирается до комнаты и тяжко облокачивается на дверь. Блять, несмотря на всё это он по-прежнему на взводе. Такое унижение. Позорище! Если мама Сонхва заметила хоть что-то, он никогда больше не сможет смотреть ей в глаза спокойно. Он обхватывает член в надежде, что эрекция спадёт. Но наоборот, стоит только ему коснуться себя ладонью, стоит ему задеть чувствительную головку члена, как колени подкашиваются, и он позорно кончает прямо в штаны. Всё липкое и мокрое, и Хонджуну так стыдно, но ни единая душа ничего не видела. Сморщившись, он отлипает от двери и расстёгивает ремень. Штаны спасти ещё можно, но бельё — дохлый номер. На них огромное мокрое пятно, и оно растёт с каждой секундой, сперма начинает сочиться сквозь ткань и стекает вниз по бедру. Вытираясь комком салфеток, которые он выудил из пачки возле кровати, Хонджун осознаёт, что именно промелькнуло у него в голове за миг до минуты позора: образ Сонхва — стекающий по его подбородку нектариновый сок, и губы, блестящие от липкой сладости. Боже, он просто конченный. Даже после влажных салфеток, найденных в сумке, Хонджун чувствует себя немного противно и липко, но сдаётся-таки и переодевается в чистые шорты и майку, а затем забирается под одеяло в надежде быстро и мирно уснуть.

***

На следующее утро за завтраком Хонджун всячески избегает смотреть матери Сонхва в глаза. Он толком не спал, подскакивая каждые полчаса и с трудом засыпая опять, и должно быть теперь выглядит сонным, раз Сонхва вызвался повести машину. А это, как Хонджуну известно, серьёзный шаг, потому что Сонхва не любитель водить. И всё же Хонджун отказался. Всё с ним нормально. — Я буду скучать по вам обоим, — говорит мама Сонхва, когда они уже выкатывают чемоданы в прихожую. — Возвращайтесь скорее. — Спасибо, омоним, — отзывается Хонджун с поклоном и тут же оказывается в её тёплых руках. — Ох, ну… Спасибо. Они оба смеются, и флёр вчерашней неловкости рассеивается под влиянием объятий. — Хорошо относись к моему сыну, — шепчет она Хонджуну на ухо, и тот на миг застывает, сердце подскакивает к горлу. Так она всё знает… — Понял, омоним, — отвечает Хонджун немного сдавленно, но тут ни к чему притворяться, да и госпожа Пак не обратила внимания. — Чего от тебя мама хотела? — спрашивает Сонхва, когда они укладывают чемоданы в машину. — Да просто просила, чтоб я следил за тем, чтобы ты хорошо питался, — отвечает Хонджун и, подтолкнув Сонхва бедром, захлопывает багажник. Путь в Сеул выдаётся мучительным. Хонджун всегда остро ощущал присутствие Сонхва, но теперь, когда он может это открыто признать, ощущение в десять раз хуже. Всё его тело гудит — это ощущение глубокое и непроходящее, оно держит Хонджуна на грани всё время. Сонхва же развалился рядом на пассажирском сидении, даже не пытаясь скрыть, что в открытую разглядывает Хонджуна. Наоборт он продолжает лениво скроллить в телефоне, переключая песни каждые полминуты, при этом не сводя глаз с Хонджуна. — Ты так горячо смотришься за рулём, — заявляет Сонхва, и Хонджун едва ли не газует на красный. Он в последний миг жмёт на тормоз, ремень безопасности блокирует инерцию, когда их обоих подаёт вперёд. Сонхва с невинным видом облизывает губы. — А что? Я же правду говорю. — Прекрати, — говорит Хонджун. Сигнал светофора меняется, и они трогаются с места, всего-то час прошёл. — Что, хочешь узнать, каково было тискаться с Джэён-хёном? — притворно-застенчиво спрашивает Сонхва. Он строит смущённую мордашку, при этом сдерживая смех. Хонджун крепче стискивает руль. — Нет. Сонхва хохочет. — Божечки, ревнивый какой! — довольным тоном заявляет он. — Не переживай, это был всего лишь неловкий чмок. Я так нервничал и волновался, что нас кто-то застукает. Так что тебе не о чем беспокоиться. — А я и не беспокоюсь, — отвечает Хонджун, зная, что это лишь наполовину правда. Поначалу он уж точно взревновал. — Я просто… Просто, не знаю, расстроился, что ли. Я так мало знаю о твоей жизни до переезда в Сеул, а тут всякое постоянно на глаза попадается. Глупость такая. — Вообще не глупость, — настойчиво заявляет Сонхва. — Странно, наверное, но мне кажется, это даже мило. Что ты стараешься узнать всякое о моём прошлом. Я могу рассказать сам, знаешь ведь? Не обязательно гадать. Просто… Я не ожидал, что тебе может быть так интересно. На самом деле, там всё скучно. — Всё равно, — говорит Хонджун, не решаясь взглянуть на Сонхва. — Я хочу знать всё, даже самое скучное. — Хорошо, — легко соглашается Сонхва. — Тогда я обязательно тебе расскажу. Ладони Хонджуна на руле начинают потеть, когда, спустя пару часов, они въезжают на подземную парковку их жилого комплекса. Теперь, когда они уже дома, он понятия не имеет, что будет дальше. Надо ли ему что-то сказать? Или ему надо оставить на откуп Сонхва тот ритм, в котором они будут продвигаться, ну или что там между ними происходит? А между ними что-то вообще происходит? Одно дело предаваться фантазиям в поездке, и совсем другое — жить с этим, вернувшись к простым будням. Когда лифт приезжает на их этаж, возникает неловкость: их квартиры находятся в противоположных концах коридора, а у обоих с собой сумки. Они оба резко останавливаются посередине коридора. — Ну… — Я пой… Оба хохочут, и Хонджун жестом просит Сонхва продолжать. — Я схожу в душ, а потом к тебе пойду, ладно? — говорит он, отчего у Хонджуна желудок делает сальто. Он кивает, пытаясь не казаться сейчас полнейшим влюблённым дураком, но получается явно хреново. Чемоданы катятся по коридору, громко клацая колёсами. Хонджун набирает код на замке и, войдя, обнаруживает квартиру пустой. Это неудивительно: Чонхо не вернётся раньше самого вечера, а Уён уже заявил, что сегодня ночует в общежитии Сана. Так что сейчас в доме только двое — Хонджун и его тревога, которая узлом стянула внутренности. Он так давно ни с кем не целовался до Сонхва. А что-то посерьёзнее было вообще сто лет назад — аж во времена преддебюта, да и всё на нервах было, и как попало. А после дебюта у Хонджуна уже не было времени, но было, что терять. А ещё был Сонхва, с которым они жили в одной комнате, который был главной звездой унизительных дрочибельных фантазий Хонджуна. Но он знал, что сам Сонхва периодически с кем-то встречался — в основном с кем-то из окружения Джэёна, кому он мог доверять. Но не в последнее время, по крайней мере Хонджун ни о чём таком не знал. Теперь-то, когда они не живут вместе, гораздо сложнее знать, куда Сонхва идёт и что делает. Хонджун упускал кучу всего, узнавая уже свершившиеся факты. Он прокручивал эти мысли в голове, пока мылся, и тёр кожу так тщательно, пока её не начало покалывать. Хонджун решает одеться поудобнее: в свободные шорты до колен, похожие с виду на плиссированную юбку, и футболку, а потом разгребает беспорядок в комнате, чтоб скоротать ожидание. Клининг явно побывал тут в период его отъезда, судя по чистейшим поверхностям, но некоторые вещи Хонджуна по-прежнему лежат там, где он их оставил, а это создаёт беспорядок — по меркам Сонхва уж точно. Уборка не отнимает много времени. Хонджун зажигает аромасвечку и забирается на кровать в надежде посёрфить в соцсетях до прихода Сонхва. Он хотел выложить пару фото и сториз — раз они уже не в Чинджу, то нет опасений, что кто-то узнает их во время отпуска. Он распахивает глаза, сам не свой, от мягкого прикосновения к плечу, — оказывается, уже за полдень, и солнечный свет начал проникать в комнату. Хонджун моргает, шевеля губами, чтобы прогнать противное чувство сухости во рту, и замечает ласково склонившегося над ним Сонхва. — Хонджун-а, ты задремал, — говорит Сонхва, подталкивая ноги Кима, чтобы залезть на кровать. Хонджун переворачивается лицом к Сонхва и подпирает голову локтем. — Прости, — отзывается он со смущённым смешком. — М-м, не извиняйся, — отвечает Сонхва и придвигается ближе, пряча лицо в выемке плеча Хонджуна. — Ты такой мягкий и тёплый. Он одет в чёрную майку с широкими проймами, через которые видно рёбра, и просторные джинсы до середины икры. На лице ни следа макияжа, прядки на лбу и у шеи влажные после умывания. Хонджун чувствует кожей тёплое дыхание Сонхва. — Эй, — Сонхва чуть отодвигается, чтобы смотреть прямо на Хонджуна. Игриво толкая его носом под челюстью, он спрашивает: — Всё же нормально, да? Ты же хочешь этого, да, Хонджун-а? Ладони Хонджуна обхватывают талию Сонхва, ложась над острыми выступами подвздошных косточек. Он кивает, с удовольствием отмечая, как взгляд Сонхва загорается, провожая этот жест. Сонхва полностью забирается на кровать, и его кожа сияет в солнечном свете. Он так красив, что глазам больно, но сейчас, при свете дня Хонджуну ничего не остаётся, кроме как смотреть. Теперь они лежат на постели Хонджуна лицом друг к другу. Хонджун тянется к Сонхва, чтобы притянуть ближе, а тот льнёт к нему в ответ, и они делят поцелуй — неспешный и томный. Он так же хорош, как и вчера, дома у Пака, а губы Сонхва сладкие и нежные, с привкусом бальзама. Кожа Сонхва такая мягкая на ощупь, и Хонджун трогает везде, докуда может дотянуться, скользя руками под майку Сонхва, скользит по бокам, пальцы бегут вдоль рёбер, потом спускаются ниже по гладкой коже спины. Осмелевший под жаркими касаниями губ Сонхва, Хонджун цепляет ногтями пояс джинсов, дразня кожу вдоль резинки белья. Поцелуй недолго сохраняет свой медленный и осторожный темп. Губы Сонхва становятся всё настойчивее, и Хонджун изо всех сил старается не отставать. Сонхва вылизывает рот Хонджуна, а Хонджун покусывает его нижнюю губу, они оба движутся в едином ритме. Сонхва издаёт короткие, полные нужды, стоны, и они тонут в поцелуе Хонджуна, он жадно, голодно проглатывает эти звуки. Хонджун полностью возбуждён, и Сонхва не меньше — это становится ясно, когда он прижимается к бедру Хонджуна. Они продолжают влажно и громко целоваться, звуча так непристойно, но Хонджуну вообще на это плевать. Его тело до предела наэлектризовано, словно энергия впиталась в каждую его клеточку. Каждое прикосновение тела Сонхва к его собственному раз за разом ощущается как удар током, волной прокатываясь по всему существу. Сонхва убирает ладонь от Хонджуновой щеки и скользит вниз по его шее, груди, животу, касается везде, куда только может дотянуться. — Давай снимай, — шепчет Сонхва, поднимая футболку Хонджуна — его голос наполнен жаром, а руки обжигают теплом. Он отодвигается, давая Хонджуну присесть и стянуть футболку через голову, а затем седлает его бёдра и принимается оглаживать тело. — Чёрт, ты такой классный, — говорит он с восторгом. Хонджун в курсе, что занятия в тренажёрке в течение года дали плоды — грудь и плечи красиво оформились, появился намёк на пресс. Конечно его толосложение не чета точёной фигуре Сана, но Сонхва явно нравится то, что он видит, потому что во взгляде читается самый настоящий голод. Какая-то часть Хонджуна всё ещё хочет уползти прочь и прикрыться, в страхе от того, что Хонджун далёк от тех идеально сложенных парней, с которыми наверняка раньше спал Сонхва, но каждый раз Ким твёрдо заявляет себе: «Он с тобой. Он выбрал тебя». Единственное, на что способен Хонджун — это доверять этому выбору и уважать его. Тем временем Сонхва целует Хонджуна буквально везде: его лицо, шею, движется по груди вниз. Член Хонджуна возбуждён настолько, что уже намочил бельё, и каждый раз, стоит Сонхва надавить своим телом на его член, Хонджун непроизвольно подкидывает бёдра, желая двигаться. Ему приходится ненадолго зажмуриться, когда Сонхва, зависнув прямо над пупком, заявляет: — Я же обещал сделать тебе приятно, да? Тебе хорошо, Хонджун-а? Хонджуна хватает только на то, чтобы отчаянно кивнуть, стискивая зубы, чтобы не кончить в штаны. — Чего тебе хочется? — спрашивает Сонхва. Рука скользит вниз, чтобы обхватить член сквозь одежду и погладить натянувшийся бугорок, отчего Хонджун издаёт всхлип. Сонхва облизывается, волосы обрамляют голову сияющим нимбом, а его кожа в полуденном свете отливает золотом. Хонджун даже может разглядеть золотистые искорки в его глазах, обычно незаметные. Не способный вымолвить ни слова, Хонджун прижимается большим пальцем к нижней губе Сонхва, ахнув, когда тот, разомкнув губы, втягивает подушечку пальца в рот, облизывая чувствительную кожу, а затем выпускает наружу, блестящую от слюны. — Хочешь мой рот? Твою мать, Хонджун прямо сейчас откинется. Сонхва, потянув за молнию, с улыбкой расстёгивает шорты Хонджуна. Облегчение длится недолго: член Хонджуна сразу напрягается в ожидании прикосновений, неприлично выпирая сквозь бельё. Сонхва над ним облизывается, словно ждёт не дождётся попробовать член на вкус, и обводит кончиком указательного пальца его контур, размазывая предъэякулят по ткани. Пару мгновений он жадно следит за движениями своего пальца. Хонджуну, лежащему прямо на свету, некуда деться от его взгляда. — Вау, ты такой влажный, — заворожённо говорит Сонхва, а затем облизывает палец. Член Хонджуна вздрагивает. Не тратя время на раздевание, Сонхва просто спускает с Хонджуна шорты и стягивает трусы чуть-чуть, чтобы достать член, который тут же с влажным звуком прижимается к животу. «Боже…», — проносится в мыслях Хонджуна, и ему хочется одновременно и прикрыться от стыда, и не упустить из виду ни единой секунды зрелища как Сонхва стоит на коленях между его ног. Сонхва вообще-то не в первый раз видит его раздетым. Они годами жили под одной крышей, а примерочные делили и того дольше. Но в том, каково это — быть сейчас на виду, есть что-то смущающее. Сам Хонджун смотрел на Сонхва именно так очень долгое время, а теперь получает точно такую же реакцию в ответ. Это волнует и ввергает в ужас. Хонджун чувствует, что Сонхва в этот момент видит его насквозь, годы его страстной тоски теперь как открытая книга. «А он не сбежит?» — тихонько пищит голос у Хонджуна в голове. Но Сонхва не собирается никуда уходить. Он по-прежнему сидит между бёдер Хонджуна, подвернув под себя ноги. В тот миг, когда Сонхва касается Хонджуна, его бёдра подаются вперёд, глаза застилает пелена, а в ушах нарастает шум. Несколько раз Сонхва проводит по члену Хонджуна ладонью, а тот что есть силы, до белых костяшек, впивается в простынь. Он дышит тяжко, не имея возможности даже взглянуть на Сонхва без риска вспыхнуть как фейерверк. — У тебя такой прелестный член, Хонджун-а. Тебе кто-нибудь говорил? — говорит Сонхва и тотчас краснеет, очаровательно прикрывая рот свободной рукой. Как по команде, член Хонджуна дергается в его руке, струйка предэякулята стекает по стволу, по костяшкам пальцев Сонхва. Мгновение они оба лишь смотрят, и член вздрагивает вновь, стоит только Сонхва чуть-чуть его сжать. Если бы не сильное возбуждение, Хонджун бы страшно смутился такой реакции, но на стыд он давно забил. — Пожалуйста, — хрипло просит он, — Я не… я так близко… Сонхва глядит на него вновь, словно отмечая его плачевное состояние. Лицо Хонджуна пылает, и он замечает, как этот румянец растекается по груди, покалывает кончики пальцев. Затем, уже не дразня, Сонхва сгибается почти пополам, всё ещё упрямо сохраняя зрительный контакт, и целует кончик члена Хонджуна, губы блестят от слюны и смазки. Это самое возбуждающее зрелище на памяти Хонджуна. Это самое лучшее на свете ощущение. В тот миг, когда горячий и влажный рот смыкается вокруг головки члена, язык обхватывает её снизу, всё тело Хонджуна конвульсивно дёргается, и он кончает, поджав пальцы на ногах и стиснув зубы будто от боли. Отпрянув, Сонхва издаёт удивлённый звук, и Хонджун, замерев, наблюдает, как его сперма окрашивает щёку и рот Сонхва прямо возле носа. — Чёрт, — бурчит Хонджун, горло сжимается, а в глазах щиплет. — Блять… прости, я не хо… Унижение окатывает волной изнутри. Ему надо куда-нибудь деться — куда угодно, где его не будет преследовать образ Сонхва перед ним на коленях со спермой, застывающей на лице прям как в каком-то порно. А всё из-за того, что Хонджун кончил в тот миг, когда его член был во рту Сонхва. Сонхва моргает и проводит пальцем вокруг глаза, — ох, блин, ещё и на ресницы попало… Пиздец. — Офигенно, — говорит Сонхва. — А? — Хонджун замирает, забыв о побеге, и тупо смотрит, как Сонхва пальцами стирает сперму с лица, а затем облизывает их начисто. — Чего? Сонхва поднимает испуганный взгляд. — Ох, тебе противно, да? — спрашивает он, как будто они сейчас ведут два совершенно разных диалога. — Нет, просто… — Хонджун прижимает ладони к векам до тех пор, пока под ними не начинают расплываться белые пятна. — Чёрт, стыдоба-то какая, я просто… — стискивает он зубы, — всё испоганил. Сонхва хмурится. Обмякший член Хонджуна теперь лежит на бедре как напоминание о его колоссальном провале. В эту самую секунду Хонджуну до ужаса хочется прикрыться. — Нет, это было… — Сонхва глубоко вдыхает и заправляет волосы за ухо. Он по-прежнему стоит на коленях на том же самом месте. — Это было так сексуально, Хонджун-а. Я серьёзно, ясно? Он успокаивающе гладит Хонджуна по голени, ведёт рукой вверх по бедру. — Пожалуйста, не смейся надо мной, но я вроде как всегда хотел это попробовать… Ну, знаешь, чтобы, — он понижает тон, — мне кончили на лицо. Но раньше не доводилось, потому что другим парням нравилось, когда я глотаю, или просто хотелось… Ну, в общем, ты понял. Так что да, было правда офигенно. И это сексуально, что ты настолько сильно меня хочешь. Хонджун пялится в ответ, медленно переваривая услышанное. — Серьёзно? — мямлит он. — Но я… Теперь я не… Он замолкает, понимая, насколько себя переоценил, и расстроенно проводит руками по лицу. — Нет, прости, я просто… Как тебе хочется? Как мне… Сонхва целует его, прерывая бормотание. — Давай я позабочусь о тебе, Хонджун-а, ладно? — говорит он. — Я всё равно получу, чего хочу. Возбуждение обжигает низ живота Хонджуна. Есть что-то очень сексуальное в уверенности Сонхва, что они теперь на одной волне, насколько он готов принять всё, что тот захочет. Член Хонджуна слабо вздрагивает. — Хочу завести тебя ртом, ладно? Раз уж тебе так понравилось, — говорит Сонхва, и Хонджун задыхается от этих слов. — А потом может, — Сонхва закусывает губу и невинно глядит на него, — может трахнешь меня? Хонджун сглатывает, в горле пересохло. — Ага, — хрипит он, едва сдерживаясь. — Да, давай. Я хочу этого. С тобой. Сонхва ярко и широко улыбается, и в уголках губ собираются морщинки. Хонджун так любит его, любит буквально всё в нём — всё, до единой чёрточки. Наконец-то у него есть возможность чувствовать эту любовь свободно, без ограничений, и это будоражит. Без колебаний Хонджун снова притягивает Сонхва к себе и целует краешек рта. Сонхва опять улыбается. — Хонджун-а, ты так сильно мне нравишься, — тихонько говорит он прямо в губы Хонджуну, и тот буквально чувствует эти слова на вкус. Это чистая правда, а не какая-то фантазия, рождённая влюблённым мозгом Хонджуна. — Я… — начинает Хонджун, голос дрожит, но он берёт себя в руки. — Ты мне тоже. Выходит слишком тихо, но эти слова даются ему с трудом, ведь дело касается Сонхва. Может быть, потому что он всегда вкладывает в них больший смысл. Сонхва целует Хонджуна, прежде чем тот успевает начать загоняться, и рукой касается его члена. Хонджун отодвигает край майки Сонхва, легонько потянув. — Ох, — срывается с губ Сонхва, и он стягивает майку через голову и отбрасывает её в сторону. Она приземляется на самый краешек и так и остаётся там висеть. Хонджун спихивает с себя шорты вместе с бельём, а затем тянет Сонхва за пряжку ремня и расстёгивает его джинсы, открывая взгляду чёрное бельё и возбуждённый член, натянувший ткань. Дрожащей рукой он тянет вниз резинку трусов, и член Сонхва оказывается снаружи — самый красивый член, который Хонджуну доводилось видеть. Идеальной формы, тёмно-розового цвета, обрезан, а на головке выступила капля смазки. Хонджуну хочется взять его в рот. Он давным-давно не делал хоть мало-мальски сносный минет, но теперь хочется узнать, как член Сонхва будет заполнять его рот, как будет ощущаться на языке. — Можно… — начинает он, — можно тебе отсосать? Не обещаю, что будет круто, но я хочу… — Пожалуйста, — с придыханием говорит Сонхва. — Только не давай мне кончать, ладно? Я не… не хочу кончить слишком рано. Они ёрзают по кровати, чтобы поменяться местами, и Хонджун устраивается между разведённых ног Сонхва и дотрагивается до его члена — он гладкий и горячий на ощупь и так идеально помещается в ладони. Приходится чуть напрячься, чтобы полностью сомкнуть на нём пальцы, но, кажется, Сонхва даже нравится хватка покрепче. Он запрокинул голову и зажмурился, рот приоткрыт на вдохе. При свете дня Хонджуну видна каждая деталь: как грудь Сонхва часто вздымается и опадает, как он краснеет, пока Хонджун ласкает его рукой, стараясь привыкнуть к ощущению чужого члена в ладони. Сонхва издаёт сдавленный звук, стоит лишь Хонджуну взять в рот головку. — Хонджун-а… Так хорошо… Приободрившись и следя за зубами, Хонджун опускается ртом ниже и пытается поймать ритм, продолжая двигать рукой по основанию члена, докуда он не дотягивается. Ему не даётся это легко — всё же никакой мышечной памяти нет и в помине, он делал это от силы раза три в своей жизни, очень давно, и результат был неоднозначный. Хонджуну остаётся действовать по наитию, опираясь на реакции Сонхва: на дрожь его бёдер, стоит Хонджуну понять, как действовать языком, на дрожь его ладони, сжимающей бедро в отчаянном желании не двигаться с места. Выходит беспорядочно и мокро, а слюны во рту слишком много, член проходит в горло тяжело, челюсть напрягается, когда головка члена Сонхва толкается в мягкое нёбо. Хонджуну приходится с кашлем выпустить член изо рта, за ним тянется тонкая нить слюны. — Не спеши, Хонджун-а, — говорит Сонхва, стирая слюну в уголке губ Хонджуна. — Не торопись. Так хорошо… Мне так хорошо с тобой. Хонджун-перфекционист хочет возмутиться, мол, ничего подобного, даже близко, но Сонхва смотрит на него так открыто и так искренне, что у него нет ни единой причины не верить ему. Он осторожно начинает снова, лаская член Сонхва рукой, скользя по липкой смеси из слюны и смазки, пытаясь понять, как компенсировать невозможность взять член в рот целиком. Ласки не особо впечатляющие, но тело Сонхва ощущается таким живым под касаниями Хонджуна, кожа блестит от пота, пока Ким двигает рукой по члену до тех пор, пока сам Сонхва не тормозит его, уперевшись рукой в плечо. Он едва сдерживается, спина выгибается, а бёдра дрожат. — Стой, стой, хватит, — говорит он, задыхаясь, — Или я кончу. Хонджун отодвигается и усаживается на корточки. Он даёт Сонхва прийти в себя, глядя, как он стирает пот с висков, с ямки над губой и с шеи, где поблёскивает жемчужинами влага, так и маня собрать её языком. Его член по-прежнему мягкий, но все усилия Хонджуна были сосредоточены на Сонхва, и он мало заботился о собственном возбуждении, учитывая недостаток опыта. — Хонджун-а, ляг, — говорит ему Сонхва, — Теперь я сделаю тебе по-настоящему приятно. — Ты вообще-то уже, — возражает Хонджун, но Сонхва лишь мягко смеётся. — М-м, не так, — отвечает он. — Я тебе покажу, каким я могу быть, понимаешь? Я могу быть очень-очень нежен, если ты позволишь. Хонджун громко вздыхает. — Ладно. Чёрт… Ладно. Он отодвигается назад, прислоняясь к спинке кровати, давая Сонхва устроиться меж его бёдер. Тот, не тратя времени, наклоняется поцеловать внутреннюю часть бедра Хонджуна, одновременно принимаясь ласкать рукой его член. — Погоди, стой, где у тебя смазка? — спрашивает Сонхва, и Хонджун показывает на винтажные ящики, которые служат ему прикроватной тумбой. Сонхва пару мгновений копается в содержимом, выуживает почти полную бутылочку и, открыв её, выливает чуть-чуть на ладонь. Прикосновение к члену теперь ощущается легче, ладонь скользит лучше, и в то же время до неприличия громко. От касаний внизу живота загораются искры и разрядами тока разбегаются по всему телу Хонджуна. Чувства обострены, а кожа, где её касается Сонхва, вспыхивает фейерверками. Губы Сонхва ощущаются буквально повсюду: рассыпают поцелуи по груди Хонджуна, по животу, по паховым складкам, где скорее всего кожа потная и липкая. Не спуская с Хонджуна глаз, Сонхва облизывает щель, прежде чем опуститься на член до самого основания. Хонджун чувствует, как Сонхва упирается носом в аккуратно подстриженные на лобке волосы, как он сглатывает вокруг члена. — Ох, блять, — бормочет Хонджун. Такое чувство, что он два часа к ряду провёл на тренировке по танцам. — Блять, не могу… — Ш-ш, — отодвинувшись, шепчет Сонхва, алея ртом. — Просто отпусти себя, ладно? А я о тебе позабочусь. С этими словами он вновь берётся за дело. Посасывает и облизывает член Хонджуна, и тот наконец идеально заполняет его рот, увеличиваясь с каждым мучительно невероятным скольжением губ Сонхва вдоль ствола. Сонхва точно знает, что делает, как дразнить Хонджуна языком до тех пор, пока тот не заскулит, как, втянув щёки, тугим и влажным жаром обнять его член. Хонджун думал, что Сонхва притормозит, когда член полностью затвердеет, но вместо этого он только поднимает глаза, ища взгляд Хонджуна, прежде чем чертовски медленно опуститься снова, чтобы Хонджун видел, словно в замедленной съемке, как его член сантиметр за сантиметром мучительно неспешно исчезает в горле Сонхва. Сонхва не останавливается. Он ласкает и сосёт с новой силой, пока снова не вжимается носом в пах Хонджуна. — Да блять, — выдыхает Хонджун, ища руками опору, когда Сонхва снова начинает двигаться. Плавное скольжение, вверх и вниз, губы и язык, и горячая, бархатистая внутренность рта Сонхва заставляют всё тело Хонджуна вспыхнуть. Сонхва продолжает так довольно долго, чтобы практически свести Хонджуна с ума, каждое касание языка Сонхва к головке члена рождает вспышки электричества. Напряжение нарастает, и этот микс возвратно-поступательных движений — ничего слаще Хонджун в жизни не чувствовал. Вдруг Сонхва отодвигается совсем и вытирает рот ладонью, хотя едва ли он чем-то испачкался. Член Хонджуна сейчас наверное весь мокрый и блестящий от слюны, но Сонхва выдает лишь бесстыдно алый рот, словно размятая малина в разгар лета, словно налитая соком кожица спелого нектарина. — Можешь подать смазку? — просит Сонхва, и Хонджун слегка смущённо тянется за ней. Он хмурится, когда Сонхва выливает немного смазки на пальцы и, раздвинув ноги, заводит ладонь себе за спину. — Стой, — говорит Хонджун, — дай… Так ведь неудобно. Сонхва алеет щеками, дыхание сбивается, пока он растягивает себя. — Да не… не обязательно. Мне много не надо. Я… в общем, немного уже подготовился в душе. Вот поэтому и задержался. У Хонджуна аж челюсть отвисла. Он спешит захлопнуть рот, сглатывая. — Ох, блять, серьёзно? Это… ну вообще охренеть горячо. Чёрт… — Он слегка морщится, думая, как бы спросить. — А можно… можно посмотреть? — Ага, — отвечает Сонхва. А затем оборачивается, седлая бёдра Хонджуна, отвернувшись от него, и наклоняется, разводя ягодицы, чтобы видно было, как сфинктер влажно обхватывает его пальцы. — Боже мой, — шепчет Хонджун. Голова идёт кругом. Вид чисто как из порно-фильма. Он, конечно, в курсе, что Сонхва тщательно подходит к эпиляции, но никогда не думал, что он удаляет волосы вообще везде. Между ног Сонхва такая гладкая и розовая кожа, так что Хонджуну видно абсолютно всё. В горле пересохло, тело онемело. Всё, на что он сейчас способен — это сидеть и смотреть, как Сонхва снова и снова погружает внутрь себя пальцы, пытаясь найти нужный угол. — Можно я? — с каким-то благоговением спрашивает Хонджун, и Сонхва, выгибаясь, кидает взгляд через плечо. Он как будто даже взволнован, устраивается поудобнее, застенчиво усмехнувшись. — Давай, — говорит он. — Коснись меня. Он не вынимает пальцы, так что Хонджун, после секундной заминки, входит одним пальцем прямо рядом с пальцами Сонхва. Он ощущается потрясающий жар его тела, а в голове проносится: «Блять, я не переживу». Сонхва двигается, отчего палец Хонджуна входит глубже, ещё глубже, до самой последней костяшки. Сонхва стонет высоко и хрипло, голова свешивается на грудь. — Всё, всё, я готов, — говорит он, этот миг наполнен лишь их тяжёлым дыханием и хлюпающим звуком движущихся внутрь и наружу пальцев. Они оба вытаскивают пальцы, и Сонхва разворачивается, по-прежнему седлая Хонджуна, и у того случается короткое замыкание от осознания, в какой позе его хочет Сонхва. А затем Хонджун замирает. — Чёрт… ты взял презервативы? Сонхва качает головой. — Нет, не взял… А у… у тебя нет? Хонджун тоже качает головой. Боже, ну какой же он идиот. — Ничего страшного, — говорит он, пытаясь скрыть разочарование. — Необязательно, я просто могу… — Мне плевать, — отвечает Сонхва, — на презервативы, в смысле. Без разницы… Если конечно… — Что? — прерывает его Хонджун. — Серьёзно? Ты… Ты это сейчас серьёзно? — Уже почти год прошёл, как у меня был секс в прошлый раз, — признаётся Сонхва. — И с тех пор у нас была куча медосмотров. Он наклоняется, чтобы поцеловать Хонджуна, одной рукой упираясь в его грудь, потому что вторая вся в смазке. — Нам необязательно, — говорит Сонхва, — надо было мне заранее спросить, так что… — Нет, нет, я… — выпаливает Хонджун, — просто… Ты правда уверен? Сонхва опять его целует. — Да, — говорит он, тепло выдыхая в жадные губы Хонджуна. — Иначе я бы не сказал. Он берёт паузу, на миг отводя глаза. — Вообще… знаешь, это ещё одна из тех фантазий, которые я хотел бы воплотить. С бывшими оно того не стоило, но… Хонджун-а, ты же мой, понимаешь? Теперь, когда ты мой, я ни за что тебя не отпущу. — Да, я… Хорошо, да, давай, — отвечает Хонджун, всё ещё безуспешно пытаясь осознать весь объём сказанного Сонхва. И затем они снова целуются, влажно и откровенно, пока Сонхва тянется за спину, чтобы нанести смазку на член Хонджуна. — Я не буду спешить, — говорит Сонхва, и Хонджун на миг задумывается, это он ради себя или ради него? От внутреннего жара, пока Сонхва опускается на член, кроет моментально. Так мучительно медленно и плавно — лучшее ощущение, которое Хонджуну доводилось испытывать. Сонхва, наверное, тоже, судя по чистейшему блаженству, написанному на его лице. — Бляаать, — выдыхает он тихо и хрипло, — Хонджун-а, мне так хорошо, мне так хорошо с тобой. Сонхва выглядит точно какое-то видение — теперь он полностью оседлал Хонджуна, опустился на его член до конца. Спина выгнута, голова откинута назад, открывая вид на стройную шею. Член Сонхва полностью возбуждён и чуть изгибается, прижимаясь к бедру и алея головкой. Хонджун готов любоваться на это вечно. — Видел бы ты себя, — бормочет он, едва ворочая языком от наслаждения. Не осталось ничего вокруг, кроме тугого жара тела Сонхва, и синхронных движений их тел. — Блять, неужели мне так повезло? Сонхва улыбается, а затем упирается в грудь Хонджуна, наращивая темп. Он то и дело издаёт тихие хриплые стоны, его рот приоткрыт, а глаза зажмурены, пот стекает по носу и подбородку, капая в самый центр Хонджуновой груди. Бёдра Сонхва дрожат от натуги, упираясь в ноги Кима, а колени ввинчиваются в матрас. Сонхва качает бёдрами всё быстрее и быстрее, неистово двигается, сбиваясь с ритма, но не замедляется. Его задница сжимается вокруг члена Хонджуна, и Хонджун опять на грани, ему надо всего ничего, чтобы ухнуть в пропасть. — Погоди, дай я сяду, — говорит он, заметив, что Сонхва вот-вот кончит. В таком положении, сидя у Хонджуна на коленях, Сонхва может устроиться удобнее, опираясь на плечи Хонджуна. Теперь между ними меньше фрикций и больше трения, тела — влажные и липкие — движутся в рассинхроне, издавая совершенно бесстыжие звуки при каждом толчке бёдер Сонхва. Но никого из них это не волнует, они стремительно движутся к пропасти, готовые вот-вот окончательно потерять голову. Сонхва кончает первым, в тот миг, когда Хонджун, юркнув рукой между их телами, дотрагивается до его члена. Он подаётся вперёд с задушенным всхлипом и кончает, сжавшись на члене, пряча лицо на плече у Хонджуна. Сам Хонджун кончает мигом позже — глубоко внутри Сонхва, вонзившись в него с хриплым стоном. Они остаются так ненадолго, чтобы восстановить дыхание. Они приклеились грудью друг к другу, кожа липкая от пота, смазки и спермы, но обоим совершенно всё равно. Хонджуна чувствует неистовый стук сердца Сонхва, да и его собственное колотится наверняка с точно такой же силой. Сонхва чуть приподнимается на дрожащих руках, ровно настолько, чтобы подарить Хонджуну небрежный поцелуй. Хонджун отвечает ему невпопад, посмеиваясь в потную кожу. Никогда ещё в жизни ему не было так легко. Наконец ему приходится вытащить член, отчего Сонхва шипит, скривившись при виде струйки спермы, потянувшейся вдоль бедра. — Надо помыться, — говорит он, морщась, но голос звучит тепло. Хонджун меняет свою расслабленную позу. Голова у него по-прежнему немного кружится. — М-м, подожди, у меня где-то тут должны быть влажные салфетки. Можем сходить в душ через минутку, не уверен, что я сейчас вообще смогу встать. Сонхва хихикает и, взяв несколько салфеток, передаёт упаковку Хонджуну. — Ладно, — говорит Сонхва, укладываясь рядом с Хонджуном и устраивая голову на его груди. — Полежим минутку. Он медленно моргает, как довольный кот, и сердце Хонджуна сжимается от всепоглощающей нежности.

***

Хонджуна будят голоса из коридора. — Хонджууууууни-хён, выходи! Мы с Санни принесли ужин! Это Уён — как всегда громкий и восторженный, и Хонджуну требуется время, чтобы прогнать туман из головы. День потихоньку клонится к вечеру, и комнату заливает оранжево-розовое сияние. Сонхва всё ещё спит, лёжа рядом, совсем голый под простынью. У него под челюстью виднеется крохотный засос, Хонджун даже не помнит, как его оставил. Дверь в комнату открывается, прежде чем Хонджун успевает как-то отреагировать. — Хонджууууууни-хён, чего дела… — лицо Уёна возникает в дверном проёме. Он моргает раз, другой. — Ох, чёрт… Ох, ну… Мы с Санни ужин принесли, думали, вдруг ты голодный, — продолжает он уже тише. – Но Сонхва-хёну мы, конечно, тоже будем рады. Поверить не могу, менеджер-хён мне теперь денег должен… Сердце Хонджуна подпрыгивает в груди. Он просто пялится на Уёна, распахнув в недоумении рот. — Ты спорил на нас с нашим менеджером? — шипит он. — Ты нормальный вообще? Уён с трудом подавляет хохот, и Хонджун чувствует, как напрягается лежащий рядом Сонхва, но глаз всё же не открывает. — Да нет конечно! — довольным тоном заявляет Уён. — Я просто хотел глянуть на твою реакцию. А затем добавляет: — Спорил на вас я только с Минги. Он наклоняется и даёт дёру, и запущенная Хонджуном подушка не успевает долететь до цели. Хлопок двери окончательно будит Сонхва. Он ёрзает, веки трепещут, и он открывает глаза, поднимая взгляд на Хонджуна. А потом улыбается мягко и ласково. — Хонджун-а? — Голос звучит грубовато после сна. — Мы, наверное, задремали… — В общем, Уён знает про нас, — сообщает Хонджун и, беря телефон, лезет в мессенджер. — А значит и Сан тоже. «Дай нам минутку», — набирает он, — «и мы придём есть». — Ладно, — осторожно говорит Сонхва, приподнимаясь на локте. — Ты… ты не хотел, чтобы он узнал? Он звучит немного грустно, отчего у Хонджуна сжимается сердце. — Что? Нет, не… Не в этом дело. Думаю, они будут только рады. Я просто хотел, чтоб у нас сначала было чуть больше времени для себя. Глупо, да? — Нет, вообще нет, — отвечает Сонхва и тянется к нему, но Хонджун останавливает его, вслепую потянувшись за телефоном. — Стой, останься вот так, — говорит он. В сумерках Сонхва кажется совершенно потусторонним. Его чуть растрёпанные волосы вьются вокруг лица и смотрятся пылающим нимбом. Оранжевый свет прокладывает на его лице глубокие тени. Хонджуну не доводилось видеть ничего прекраснее. Он выстраивает кадр и делает снимок. Как хотелось бы, чтобы под рукой была камера, но теперь, раз Хонджун знает, насколько хорошее в спальне освещение на закате, они могут договориться и сфотографироваться в следующий раз как следует. — Хонджун-а… — с восторгом и лёгкой задумчивостью тянет Сонхва, когда Ким показывает ему результат. На фото простыни изящно обнимают талию Сонхва, благодаря игре света и тени, контраст его загорелой кожи на фоне белизны ткани становится ещё ярче. Волосы вспыхивают багряными, рыжими и розовыми мазками. В насыщенно-карих глазах отражаются последние закатные лучи. — Я запостил бы в Инстаграм, если бы можно было, — говорит Хонджун, и Сонхва глядит на него так мягко и с такой любовью. — Но… — Знаю, Хонджун-а, — отвечает Сонхва и касается его лица, — Знаю. Мне тоже очень нравится. Даже если никто, кроме нас, её не увидит. На твоих фотографиях я всегда так красиво получаюсь. — Это нетрудно вообще-то, — застенчиво бормочет Хонджун. — Но однажды… Однажды я… Когда всё будет по-другому. Тогда все смогут увидеть тебя моими глазами, обещаю. — Знаю, — говорит Сонхва. — Ты всегда видишь меня настоящего. И я люблю тебя за это. Он целует Хонджуна, пока тот, открыв рот, силится произнести в ответ хоть что-то. Когда Сонхва рядом, слова даются с трудом. Кое-что озвучить он пока не может, зато может показать. — Я знаю, — произносит Сонхва, касаясь губ Хонджуна своими, — я тоже. Пойдём поедим.