такси.

такси тащилось по ночному городу, а мокрый асфальт отражал свет уличных фонарей. лужи, редкие прохожие, подмигивающие вывески — город, который не спал, но явно хотел. в машине было тепло и тихо, и только хрип мотора нарушал эту тишину. марк дышит на стекло, на котором уже третий раз пытается нарисовать идеально круглый смайлик. безуспешно. — по-моему, этот получился еще грустнее, — замечает донхёк, выглядывая из-за плеча. — у него выражение лица, как у меня, когда вспоминаю, что в холодильнике только повешенная мышь. марк фырчит, не оборачиваясь. — не виноват он, что ему холодно и не верится в светлое будущее. — еще скажи, что это автопортрет, — хмыкает донхёк.  — ну, у меня хотя бы нос есть, — марк выдерживает паузу, прежде чем наконец повернуться к парню. — как думаешь.. мы счастливы?  и тот притихает. все так же улыбается, но мягко, с грустинкой.  — мы.. как пирог, который получился не по рецепту. где-то подгорело, внутри сыроват, зато корочка золотистая. вроде ешь — а вкусно.  — то есть у нас.. кривое, но вкусное счастье?  марк хмыкает и прищуривается, а донхёк пожимает плечами. — лучше, чем ровное и невкусное. а вообще, если серьезно.. да, я счастлив. потому что рядом ты. даже если рисуешь грустные смайлики на окнах и путаешь сахар с солью.  марк смущается. не от слов — от интонации. донхёк всегда говорил так, будто прикасался, будто обнимал словом.  — хёк.. — спустя несколько долгих минут вновь подает голос минхён и тихо, будто немного боязливо, спрашивает: — ты когда-то думал о том, что.. все это временно? донхёк медлит, но кивает. — но я думаю, это нормально — бояться. мы боимся, но все равно вместе. и это самое главное, — он мягко улыбается и хмыкает, толкая парня несильно плечом. — кстати, если мы расстанемся, я забираю плед. он мой. — чего это?! — возмущается марк. — я первый им укрылся, это считается, — невозмутимо парирует донхёк и откидывает голову назад. — тогда я забираю чайник. — забирай. он все равно тебя любит больше. ты с ним разговариваешь.  марк улыбается, и в машине снова повисает тишина — живая, дышащая, комфортная. лишь водитель что-то мурлычет себе под нос, обращая внимание только на дорогу.  — а если мы, — вновь начинает марк, — однажды действительно.. ну, уйдем друг от друга. ты найдешь кого-то другого? — найду, — просто отвечает донхёк, а марк замирает.  — это было честно, конечно.. — ага, — продолжает хёк, — найду кого-то, кто будет таким же упрямым, будет вечно забывать ключи, петь в душе на два тона выше, рисовать печальные мордочки и делать вид, что ему не страшно, хотя внутри все дрожит, — он поворачивается к марку и хмыкает. — только, видимо, снова найду тебя.  марк сглатывает. смеяться уже не получается, а в глазах щиплет.  — я люблю тебя, — шепчет он. и эти слова не признание, не откровение. они словно дыхание — что-то естественное и неотъемлемое.  — я знаю, — кивает донхёк. — и это всё, что мне надо. даже если вдруг весь мир рухнет, будешь ты. у меня, который однажды ехал с тобой в такси и думал: «господи, как же мне повезло». марк долго рассматривает его лицо и в какой-то момент просто прижимается лбом к плечу — мягко, будто прося прощения. или наоборот — благодаря. донхёк укладывает ладонь на его затылок и ласково приглаживает волосы, перебирая темные пряди.  за окном снова моросит дождь, а такси сворачивает на знакомую улицу — тот самый светофор, пекарня с перегоревшей буквой на вывеске. они выходят на улицу, и донхёк хватает марка за ладонь — так просто, спокойно, будто держался не за руку, а за якорь. все кажется таким правильным. не идеальным, не вечным. но настоящим. а значит — бесценным.  ключ не хотел поворачиваться в замке, как всегда. марк мучается с ним почти минуту, пока донхёк стоит позади и тихо напевает песенку из любимого мультфильма.  — этот замок проклят, — бурчит минхён.  и дверь всё-таки поддается. квартирка встречает их полумраком и привычным запахом: кофе, остывшего ужина, чего-то сладкого и, как утверждал марк, духа домашней драмы и забытой стирки. и чуть их самих — тех, кто здесь смеялся, ссорился, засыпал на полу у телевизора и варил лапшу в три часа ночи.  — я первый в душ, — заявляет донхёк и, скинув с себя ветровку, направляется в ванную.  марк остается один. он проходит на кухню и наливает себе воду, делая глоток и сразу забывая, куда поставил стакан. минуту постояв тишине, марк поднимает глаза к потолку, как будто ждёт, что тот что-то предложит. но потолок, как обычно, молчит. в конце концов он плюхается на диван в гостиной, заворачивается в плед и смотрит в темноту. шум воды мешается с бормотанием включившегося телевизора. все было до боли обыденно. и в этом было счастье — в цветных носках на полу, в мятой подушке, клетчатом пледе и забытом богом кактусе на подоконнике.  донхёк выходит из ванной с торчащими в разные стороны волосами, широкой футболке и тянущимся за ним облачком пара.  — чего так смотришь? — спрашивает он, замечая пристальный взгляд марка.  — думаю, как мне повезло, что ты не призрак. нравится, когда ты теплый, рядом и обнимаешь.  донхёк усмехается и ныряет под плед, устраиваясь под боком.  — у тебя мозг расплавился от любви ко мне, да?  — нет, от того, что ты по сорок минут занимаешь ванную.  марк удобно укладывает голову на чужое плечо, тут же чувствуя, как пальцы донхёка зарываются в темные пряди, и вздыхает так, будто все это — лучшее, что случалось с ним за день.  — с тобой спокойно. — это ты от пледа расслабился, — бормочет донхёк, уже сонно моргая и сдерживаясь от того, чтобы громко зевнуть. — плед, конечно, хорош, но он не говорит «я люблю тебя», когда забываешь, как дышать.  — ну да, он просто греет. а я грею, кормлю, выслушиваю и иногда мою за тобой посуду. мой сервис шире. — надо бы поставить тебе пять звёзд, — марк усмехается и копошится под пледом, ложась поудобнее, так, чтобы видеть родные глаза.  — считай, что уже поставил, когда поцеловал меня на остановке. помнишь?  и марк улыбается. он все помнит. каждый момент, каждый бессмысленный спор, каждое «ты меня бесишь» и каждое «не уходи».  — мне с тобой, — почти шепотом говорит он, — даже грустить приятно. как в фильме, когда ты знаешь, что в конце все равно все будет хорошо.  донхёк молчит. просто смотрит. кажется, даже не моргает — так внимательно, будто перечитывает любимую страницу. марк тянется к нему неловко, словно делает что-то впервые, хотя было уже сотни раз. их губы сталкиваются почти комично — они задевают друг друга носами, сбиваются дыханием, а марк зачем-то открывает глаза в самый неудобный момент. донхёк хихикает в поцелуй, но не отстраняется. — ты всегда так... целуешься, будто крадешь этот поцелуй, — шепчет он, не отпуская.  марк хмурится.  — это плохо? — наоборот.  в комнате тепло. слишком тепло, может быть. чайник кипит где-то на кухне, но никто не двигается. тишина возвращается. телевизор шепчет что-то невнятное. за окном уличный фонарь заливает комнату мягким светом. и они лежат — рука в руке, колено к колену, дыхание к дыханию. может, завтра всё изменится. может, останется как прежде. может, они снова забудут купить молоко и пересолят пасту. никто не знает. но сейчас — они рядом. и, может быть, именно это и есть ответ на все вопросы.