Слёзы цензуры и поэта

Два дня — два бесконечных дня мучений, боли и сомнений. Вечная зима Петербурга заполнила все мысли Александра Сергеевича. Когда он писал письмо, когда решал уйти на дуэль с Дантесом, в его голове не было ни раздумий, ни страха. Всё, что он чувствовал, — это давление, мучительное ощущение того, что его честь требует ответа. Но теперь, стоя на краю пропасти, он начинал сомневаться. "Пушкин, вы слишком храбры и слишком горды. А вот беда в том, что гордость убивает". Это был голос Бенкендорфа, его постоянный спутник, его другой разум, его неумолимая правда. Однако Бенкендорф был не рядом, а на тысячу верст дальше, в Москве, заперт в своем кабинете, выполняя свою работу, поглощённый государственными делами, не имея возможности вмешаться. Пушкин чувствовал это. Он понимал, что теперь всё зависит только от него. Он не мог отступить, несмотря на растущее сомнение, не мог отказаться, даже если жизнь казалась уже не столь важной. Он не мог бы вернуться назад. Этот путь был уже выбран.

...

В тёмную ночь перед дуэлью Пушкин не мог найти покоя. В комнате было тихо, но в его душе не смолкал шум. Он пытался бороться с мыслями о Бенкендорфе, с тем, что не может быть рядом, с тем, что он не успеет. С тем, что, возможно, он был бы последним человеком, который мог бы остановить его, но не мог. На его столе лежало письмо, которое Бенкендорф так и не успел получить. Вместо этого Пушкин сам чувствовал, как его дыхание становится учащённым, когда он всё больше ощущал, как тяжело ему в этом мире без этого самого человека. Печальная мысль не оставляла его, что Бенкендорф не успеет поехать за ним. Он не успеет и больше не увидит его. Он не мог скрыть это от себя. Он знал, что сейчас время неумолимо. Душа Пушкина была в ожидании.

...

Тот самый день, когда всё, что оставалось, — это просто выйти. Дантес уже ждал. Секунданты готовились, но всё это было безразлично Пушкину. Он уже готов был стать частью этого мрака, тем самым огнём, который поглотит его тело. Его сердце билось с каждым шагом, но оно не было исполнено страха. Он был спокоен, как никогда. Единственное, что он искал, это путь, за которым скрывается завершение. Не более. Смерть, в свою очередь, не была чем-то ужасным, она была логичным продолжением.

...

Однако не все события могли быть предсказаны. Когда Бенкендорф наконец добрался до поля, его дыхание было прерывистым, и глаза его были полны страха и горечи. Он опоздал. Время, как и вся жизнь, ускользало, но в этот момент он почувствовал, как что-то сжалось в его груди. Он сдерживал свою ярость, отчаяние и боль. Что он мог сказать, чтобы предотвратить случившееся? Его ноги, казалось, не слушались. Он знал, что не может остановить дуэль. Он знал, что Пушкин не будет ждать. Он прибыл слишком поздно, он слишком беспомощен. Тот же самый человек, который всегда оставался рядом, был теперь на краю гибели. И никто не мог этого предотвратить. Когда Пушкин упал, сделав последний выстрел, когда всё вокруг затмилось этим моментом, Бенкендорф почувствовал, как холод сковал его руки. Он подошёл к поэту, его глаза были полны отчаяния. — Нет... не могло быть так... — шептал Бенкендорф, не веря в происходящее. Пушкин лежал на земле, кровь медленно растекалась, пачкая одежду, его лицо было искажено не болью, а чем-то более трагичным — принятием. Он был слишком уставшим, чтобы бороться, но не слишком слабым, чтобы сдаться. Его пальцы, дрожащие, сжали ткань в последний раз, и он пробормотал: — Это всё... к чему я пришёл... Но... и это... было нужно... Бенкендорф опустился на колени рядом с ним, его лицо было белым от ужаса и горя. Он не знал, что сказать. Слёзы, которые не могли вырваться, сжигали его изнутри. — Александр Сергеевич... — его голос срывался. — Вы не могли бы... оставить меня... ещё немного... не можете ли... вы просто... дожить? Но Пушкин лишь улыбнулся, слабая, грустная улыбка. — Я... не мог бы... И всё вокруг исчезло. Осталась только тишина и боль. В тот момент, когда Бенкендорф держал его в руках, его сердце трещало. Он не мог спасти его. Он не успел. Всё, что осталось, — это крик боли в груди, который не мог быть произнесён. И кровь. Кровь, которая символизировала конец не только Пушкина, но и его самого. Это была смерть поэта, но смерть и для него. Три дня спустя, когда Бенкендорф сидел в своём кабинете, издалека, не зная, как пережить этот ужас, он написал несколько строк, которые остались с ним навсегда. Его рука дрожала, но слова, как и слёзы, не хотели быть сдержанными: "Мечты моей огонь погас, О, светлый друг! Ты в мир иной. В твоих стихах живёт тот час, Когда ты был среди живых — со мной.."