Судьба

Настя. Настенька. А-нас-та-си-я. Эти слова уже какой день с болью всплывали в памяти. А перед глазами сразу появлялся её образ. Такой родной, милый, домашний. Но он должен забыть о ней. Раз и навсегда. Отпустить. Вырвать из сердца все воспоминания о ней. Но как это сделать? Только если вместе с самим сердцем. Судьба так решила. Они разные. Как вода и пламень, как зима и лето, как камни и пух. Но противоположности притягиваются, не так ли? Или может они не так уж и различаются… Какая теперь разница? Он в Архангельске, она в Петербурге. А ведь он даже письмо не может ей написать. Боится, что не выдержит. Заплачет. А нуждается ли Анастасия в этом письме? Сама-то тоже не пишет. Отвечься помогала работа. От прошлого полицмейстера осталось «наследство». Вор и душегуб. Со множеством «своих» людей, что-то вроде Казимира. Звали его все по-разному, ведь настоящее имя было неизвестно. Кто Петькой, кто Васькой, кто другом сердечным, кто неуловимым. А Смолокуров звал его просто: мерзавец. И так скажет, что все сразу поймут, что «мерзавец», это тот самый. У прошлого полицмейстера на след его напасть не получалось, а вот новоявленный петербургский эксперт криминалистики довольно быстро напал на него. И в один день прямо у полицейского участка схватили одного из его людей. Тот, щуплый малый, и выдал сразу, что, мол, мерзавца вашего зовут Дмитрием Константиновичем, а те, кто с ним более или менее на одной ноге, Митькой его кличут. Надо же. Дмитрий. Как Коневский. И тоже прощелыга. Но этот, Архангельский, похуже будет. — А ещё, они завтра будут собираться во дворе пятого дома, на Никифорской улице. Вроде, для нового дела какого. Что ж. Вот вы и попались, голубчики. С утра полицмейстер Смолокуров с двумя своими урядниками, Никитиным и Афанасьевым, в засаде во дворе того самого дома. Ждали долго. Митька с тремя людьми подошли ближе к обеду. — Схватить их! — рявкнул Смолокуров. Вооруженные полицейские двинулись на шайку, но те были готовы. У каждого по пистолету. Силы не равны. У них три человека, а там четыре. Ничего, справимся. Не раз справлялись. Хотя было то, с верными Уховым и Перетрухиным… Выстрелы сотрясали воздух. Раздался жалкий визг. Афанасьев попал одному из разбойников в живот. Теперь поровну. Митька хитро ухмыльнулся и налетел на Тараса. Тот, от неожиданности, рухнул. Не был готов к рукопашной. Ему не было страшно. Совсем не было. Смолокуров уже привык к звуку пули, свистящей над головой, к сильным ударам по телу, к крови. Он не боялся за себя. Боялся лишь за ту, кого тут, к счастью, не было и быть не могло. От удара чем-то тяжелым по руке пистолет вылетает. В грудь утыкается дуло. Это конец. — Тарас! — дикий крик ужаса. Он сам готов был завизжать, закричать, забиться, как резаный. Он не видел, но голос перепутать не мог, что она тут делает? Почему сейчас? Митька поворачивает голову, кивает одному из своих. Смолокуров всё понимает. И это понимание доводит его до сумасшествия. Пока Митька отвлекся, Тарас резким движением откидывает его с себя, выбивает у него пистолет. Но поздно… Пуля летит. Летит в её нежное тело. — Настя! — Имя не вырывается, оно хрипло вываливается изо рта. Он не может потерять её сейчас, когда только обрёл вновь. Пуля доходит до своего назначения. Настя, открыв рот и будто выдыхая какое-то слово, упала, сначала на колени, потом завалилась на бок. — Нет! — Этот крик, кажется, слышал весь Архангельск, а может, и весь свет. Митьке не пришлось долго жить. Сразу три пули подряд прошлись по его телу. Оставшиеся двое людей, были изрядно побиты и связаны. На шатающихся ногах он подошёл к Насте. Платье в области живота и сбоку пропиталось кровью. Глаза её были прикрыты. Он упал прямо перед ней, опустил голову на руки и зарыдал. Всё равно, что будут думать урядники. Ему теперь на всех всё равно. Абсолютно наплевать. Судьба? Плевать он хотел на такую судьбу.