С любимыми не расставайтесь

Солнце раздирает лучами серозные облака на небольшие ошметки, давая надежду на то, что остаток дня будет светлым и уж точно сухим. Дазай перепрыгивает очередную лужу, немного не дотягиваясь до возвышенности, из-за чего брызги из-под каблука разлетаются в разные стороны, но от этой маленькой неудачи, больше похожей на детскую шалость, на лицо только настойчивее лезет улыбка. Он вдыхает полной грудью, наполняя легкие свежим воздухом, какой бывает только после хорошего ливня, и с удивлением отмечает, что на самом деле улыбается, искренне, как не делал настолько давно, что будто никогда. К сегодняшнему дню он шел долго. Через кровь и пот в мафии, через холод ненависти, через крики врагов, гениальные планы и пропитывающиеся красным бинты на запястьях. Через боль потери в уже вроде бы давно мертвом сердце, через ужас одиночества и кошмары по ночам. Через беспорядочный секс, реки алкоголя и запах дешевых сигарет, липким дурманом перекрывающий свежий и ненавязчивый естественный аромат тела. Через попытки умереть снова и снова, и, вдруг, внезапно, случайно – через попытки снова жить. Через новые знакомства, новую работу, новые гениальные планы, в которых в этот раз совсем не было места крови и потерям. Через разговоры, настоящую дружбу с коллегами, изучение светлых сторон мира и, самое сложное, через принятие самого себя. Через рефлексию, осознание и, внезапно, понимание такого сложного и такого важного – того, что он на самом-то деле никогда не был таким бесчувственным, каким сам себя считал. Через воспоминания. Сквозь призму нового видения мира, без шор, сплетенных из грязи и ощущения дышащей ласково в шею смерти, все, что случалось с ним в жизни и все, что за эту долгую достаточно жизнь успел сделать он сам, видится совсем иным. Что-то, раньше казавшееся разновидностью нормы, теперь осознается кошмаром спятившей реальности, который хотелось бы стереть из воспоминаний, оставшихся росчерками на коже запястий. А другое, раньше казавшееся непонятным, одновременно опасным и желанным, будоражащим, волнующим, возбуждающим и оттого до сбитого сердечного ритма пугающим, оказывается, все это время носило вполне конкретное название. Любовь. Дазай, оказывается, долгие годы любил человека, способного снести стены как реальные, так и те нематериальные, что многочисленные расстройства Дазая постоянно строили между ними двумя. Любил с того самого момента, как рыжая бестия, маленький, но совсем не хрупкий омега сбил его с ног в Сурибачи. Дазай, оказывается, уже много лет любил Накахару Чую. Их отношения были странными. Дазай постоянно подкалывал его, оскорблял – грубо, жестоко, но при этом всегда, абсолютно всегда прикрывал его спину. И не потому, что собственная шкура была недорога, а потому, что представлять мир без этого яркого, агрессивного солнца в нем было больнее, чем вытаскивать из тела все пойманные за напарника пули. И Чуя был точно таким же: он ругался, проклинал, бил до крови и пару раз, когда Дазай совсем заигрывался и поступал особенно жестоко, — до переломов. Но только к нему Дазай мог повернуться спиной во время боя, не опасаясь, что между ребер воткнут нож. Только с ним под боком он засыпал быстро, спокойно и без кошмаров. Только Дазаю Чуя позволял нести свое ослабшее тело после Порчи, только ему в самые тяжелые моменты буркал обнадеживающие, но полные беспокойства слова поддержки, и только Дазаю он доверял настолько, чтобы бросаться в самое пекло, зная, демонический вундеркинд вытащит его даже из ада. Накахара Чуя, похоже, тоже все это время любил Дазая Осаму. Если с собственными чувствами Дазай никогда в ладах не был, то Чуины, будучи признанным гением, должен был вообще-то приметить гораздо раньше. Странно-долгие взгляды, готовность вытащить из любого дерьма, в которое Дазай попадал по собственной инициативе и вполне регулярно, безоговорочное доверие. Касания, которые чаще были ударами, но иногда, когда Дазай получал действительно страшные травмы на заданиях, становились аккуратными, отдавая непривычной лаской. И то, что Дазая он подпускал куда ближе, чем любого другого не только альфу, но и человека. Дазай очень долго не понимал, что есть любовь, но своим блистательным мозгом должен был, наверное, понять, что довольно часто люди связывают секс именно с этим чувством. Особенно омеги. Особенно свой первый раз. В Чуин первый раз Дазай был с ним непривычно для себя нежен. Это тоже, наверное, был звоночек о том, что рыжего коротышку он ценит куда больше, чем просто раздражающего напарника, но Дазай тогда об этом не задумывался. Он вообще не думал ни о чем, кроме рассыпавшегося под ним на простынях Чуи, что был таким необычайно мягким, податливым, как подтаявшее на солнце сливочное масло, и Дазай упивался им и тем, что именно он, Дазай, смог сделать с ним такое. Первый. Единственный. Это не помешало ему потом снова гадко шутить и подставлять напарника, и не помешало Чуе снова ломать ему кости. Не помешало им ссориться еще чаще, но иногда целоваться в качестве примирения. Не помешало им снова спать друг с другом и не помешало Дазаю между занятиями любовью с Чуей трахать вереницу других безликих омег, пытаясь доказать самому себе, что это лишь развлечение, что он не тонет в напарнике так глубоко, что не выбраться, что самому от себя не противно, когда чужие запахи не отмываются в дУше, а в глазах его рыжего солнца сквозит боль. Это не помешало Дазаю уйти, не сказав ни слова. Он надеется, что это не помешает ему и вернуться. Четыре года, четыре долгих года он собирал себя по осколкам, учился жить заново, чувствовать и понимать себя. Сейчас, став, как он надеется, куда более хорошим человеком, чем был когда-либо, научившись заботиться о людях, помогать и быть чуть меньше сволочью, чем он был на протяжении всего времени в мафии, он готов снова предстать перед Чуей и попросить принять себя обратно. Он готов даже умолять, готов на очень многое, если не все, только чтобы его рыжий бог и одновременно — дьявол во плоти снова оказался в его объятиях. Выяснить Чуин адрес было несложно, с переходом на светлую сторону навыков Дазай не растерял. Ничего больше искать о бывшем напарнике он принципиально не стал – в этот раз хотелось сделать все правильно, честно, без хитростей и обмана. Если Чуя захочет сам поделиться с ним историей прошедших в разлуке лет – это ли будет не счастье? В подъезд нужного дома он проскочил вместе с кем-то из местных, и теперь уже пять минут стоит напротив нужной квартиры, пытаясь набраться решимости позвонить в дверь. Глупость какая: под пули бросаться страшно никогда не было, а вот нажать на дверной звонок – да. Но это, все же, немного другое, ведь тогда, под пулями, ему результат действий важен особо не был, а вот теперь – очень. Странное, будоражащее изнутри чувство, как расходящиеся из центра живота мурашки.  В очередной раз проведя пятерней по волосам, он все-таки вдавливает кнопку, пока окончательно в себе не разочаровался и не сбежал. За дверью слышится звонок, в глубине квартиры – копошение, а потом — щелчок проворачиваемового замка. Дазай натягивает на губы нервную улыбку. Которая замирает на его губах, превращаясь во что-то совсем уродливое, когда дверь открывается, и посмотреть ему приходится куда ниже, чем он рассчитывал даже с небольшим ростом чиби-Чуи. На него смотрят в ответ огромные, наивные голубые глаза. В них словно отражается чистейшее небо, вода в роднике, душа ангела. На носу – маленькие веснушки, как быстрые-быстрые поцелуйчики солнца, а на голове – темные вихры непослушных кудряшек, точно таких же, как у самого Дазая. На пороге квартиры стоит ребенок, и Дазай не знает, как дышать.  – Ю-тян, я тебе сколько раз говорил не откры... – Чуя, вихрем появившийся на пороге, замолкает, увидев Дазая. На первый взгляд, он не изменился ничуть: все те же длинные рыжие локоны, бледная, в веснушках, кожа, невысокий рост, стильная даже домашняя одежда. Внешне Чуя все такой же, будто его заморозили в те далекие восемнадцать, будто без Дазая под боком его и не существовало вовсе, а теперь они встретились, и время вновь пошло для него. Но только внешне. Взгляд у этого нового Чуи совсем другой. В нем мешаются удивление, радость и злость. Привычная боль, посыпанная пеплом нежности, и холодная стойкость, которой раньше не было никогда. Дазай этот взгляд узнает и не узнает одновременно. Чуя, кажется, продвинулся в личностном развитии ничуть не меньше самого Дазая, и непонятно, стоит ли этому радоваться. А еще есть запах. Раньше это всегда был аромат самого омеги, солоноватый, как морской бриз в теплый солнечный день. И иногда поверх ложился запах Дазая — свежести, какая бывает только во время ливня. Сейчас Чуя не пахнет только собой. И, конечно, он уже очень давно не пахнет Дазаем. Теперь поверх соленого бриза ложится легкая сладость, свойственная обычно детям. И еще — что-то древесное, что было бы приятным, не принадлежи этот запах альфе. Определенно, не Дазаю. Сердце ледяными когтями сжимается в груди.  Дазай знает этот запах, так органично соединившийся с Чуиным, но ощущающийся таким чужим. Имя вертится на подкорке, но в груди болит так сильно, что сосредоточиться не выходит, и вспомнить он не успевает — Чуя отмирает быстрее, выдыхая ошеломленное: — Осаму?.. Осаму. По пальцам можно пересчитать, сколько раз Чуя звал его по имени. Каждый раз это был особенный какой-то момент, который Дазай откладывал на отдельную полочку в чертогах памяти, и этот день не станет исключением. Вот только звучит Чуя так, словно сегодняшний день станет последним, в который Дазай так трепетно пополняет свою коллекцию воспоминаний. — Папочка, а кто это? — подает голос мальчик, который выглядит так, будто внешность Дазая и его бывшего напарника запихнули в пробирку, взболтали, смешивая, а потом вылили в нового человека. Вдоль спины Дазая спускается мороз. Это что, все какая-то шутка? Чуя оттягивает ребенка назад, словно пряча за собой, и этот защитный жест будто скальпелем проходится от горла до живота, разрезая на живую кожу и заставляя внутренности болезненно и с противным хлюпом выпасть на пол. Нет, это не может быть правдой… — Просто старый знакомый, — чуть запнувшись, отвечает Чуя, а Дазай все падает и падает куда-то с огромной высоты. «Просто знакомый»? Это все, чем он был для Чуи? — Иди, Юки, поиграй, я только перекинусь парой слов и… — Чуя, солнце, что там случилось? А вот и долгожданный удар о землю. Резкий, выбивающий из легких воздух и размозживающий кости о бетон. Вау, Дазай никогда не думал, что способен испытывать настолько сильную боль. Голос, прозвучавший из глубины квартиры, по-странному знаком, как и запах, которым овеян Чуя. И Дазай почти вспоминает, кому они принадлежат, но к тому моменту необходимость думать отпадает: Акутагава Рюноскэ появляется на пороге с глупой нежной улыбкой на лице, которая тут же слетает с его губ, стоит ему заметить бывшего наставника. Весь впитанный из мира за последние четыре года свет внутри вдруг гаснет, и Дазай остро жалеет, что не убил эту падаль в одну из тренировок. Тогда бы тот не стоял рядом с Чуей, не смотрел  — теперь не со страхом и подобострастием, нет! — с превосходством. Тогда Чуя не пах бы им так сильно, что до самых костей. Тогда бы сердце Дазая, только недавно превратившееся из куска черствой плоти в нечто алое и бьющееся, не истекало бы сейчас кровью. — Дазай-сан, — привычно приветствует его Акутагава, словно они виделись только вчера, а не гребаных четыре года назад. — Вы что-то хотели? И, сволочь, кладет ладонь на поясницу Чуи ненавязчивым, но очевидно защитным жестом, из-за которого хочется переломать ему все пальцы. На лицо Дазая наползает легкая усмешка, искусственная и злая, какую он почти не снимал во времена своей бытности в мафии, и какую на надевал с тех пор, как мафию покинул: — О, ты уже давно разочаровал меня достаточно для того, чтобы от тебя я уж точно ничего не хотел, Акутагава. Тот плотнее сжимает зубы, пронзая ледяными стрелами из глаз, и Дазай бы удовлетворился тем, что смог его задеть, но Чуя складывает руки на груди, очевидно, принимая сторону совсем не Дазая, и это враз перекрывает то крошечное, мелочное удовлетворение, испытанное от унижения бывшего ученика. Маленький Юки растерянно смотрит поочередно на каждого взрослого, не понимая, почему те ссорятся, и Дазая вдруг обжигает изнутри стыд. Мерзкое, до совсем недавнего времени незнакомое чувство, оно заполняет изнутри, но не окрашивает бледные скулы румянцем, а делает их еще бледнее, будто вся кровь неловко собирается где-то поглубже, стараясь не выдать чувств хозяина. Дазай не знает, что теперь говорить, впервые, наверное, не знает. Чуя, как хороший напарник, понимает его без слов. — Рю, детка, забери пока Юки. Я поговорю и вернусь, пять минут. Рюноскэ переводит взгляд на Чую, и даже сбоку Дазай видит, как сильно этот взгляд меняется, насколько нежным и обеспокоенным он становится. От концентрации сахара в этом взгляде хочется проблеваться. — Уверен? — Акутагава хмурит свои едва видимые брови, и Дазай искренне надеется, что тот ревнует. Что у того есть повод ревновать. Он почти убеждает себя в том, что стоит Рюноскэ уйти, как Чуя бросится в его, Дазая, объятия, но Чуя вдруг делает это. Чуть приподнимается на мысочки и чмокает Акутагаву в губы, легко и быстро, как смерть от пули в сердце. Дыхание Дазая перехватывает, внутренности сковывает спазмом, и он будто издалека, откуда-то сверху, вне своего тела наблюдает за тем, как Рюноскэ подхватывает Юки на руки, аккуратно и ласково, унося мальчика внутрь квартиры. — Отец, а зачем к папочке пришел дядя? — спрашивает Юки, и Дазай мечтает о том, чтобы снова оказаться в пыточной мафии, лицезрея заплаканными, со слипшимися от крови ресницами глазами Мори со скальпелем в руках, но не здесь, только не здесь. — Дядя когда-то работал с папой, наверное, хочет посоветоваться по поводу новой работы. Скоро он уйдет, и мы будем дальше вместе готовить тайяки, хорошо, малыш? — Акутагава говорит удивительно по-взрослому, глядя на ребенка с любовью, а сердце Дазая с каждым ударом все больнее врезается в грудную клетку. — Ура! — объявляет Юки, прижимаясь к отцу ближе, и мучения становятся чуть легче только когда оба они теряются в глубине квартиры, а Чуя выходит в общий коридор, прикрывая за собой дверь. Несколько секунд в подъезде звенит давящая тишина. Дазай подумывает о том, чтобы развернуться и уйти, быть может, сразу в окно. Голова кружится, кишки сплетаются в неприятный узел, а кончики пальцев начинают подрагивать, как у больного эпилепсией, и все вокруг так ядовито неправильно, что хочется сбежать и спрятаться, словно маленькому ребенку. — Я рад, что ты жив, Дазай, — первым нарушает неловкую тишину Чуя, и Дазай судорожно втягивает в себя кислород, только сейчас понимая, что задержал дыхание. — Как ты? Безопасный вопрос на отвлеченную тему, прекрасно, Дазай может с этим справиться и заодно успеть наскрести силы на разговор о том, что волнует его больше всего. Чуя удивительно тактичен для человека, которого поступки Дазая потрепали, вероятно, куда больше, чем всех остальных. — Я… в порядке, — говорит Дазай как-то неуверенно, словно растеряв все слова, а потом понимает, что из такой фразы вразумительного диалога не склеишь, и продолжает, уже не успевая задумываться, запинаясь и задыхаясь, неся, кажется, околесицу, зато неожиданно для самого себя — от чистого сердца. — В смысле, я нашел новую работу… В детективном агентстве, ха-ха, так что мы еще можем встретиться на заданиях! Я не рассказал, что работал на мафию раньше, не беспокойся, я все же не такой мудак, чтобы продавать тех, кто не стал меня преследовать после побега… И тебя. Я не стал бы подставлять тебя, даже если кажется, что мог бы. В шутку, да, делал так, но по-настоящему — никогда. И… и я подружился с коллегами, они классные ребята. Вдохновляют помогать людям. Это, оказывается… приятно? В смысле, помогать. Ну и дружить, да. Они как Ода, только дурные, за ними весело наблюдать. И плохих дней, когда, ну ты помнишь, мне хотелось исчезнуть, или вскрыться, или еще чего, таких дней стало меньше. Так что, думаю, я… я действительно в порядке? Осознание оказывается неожиданным. Нет, он знал, что чувствует себя гораздо лучше, чем во времена мафии, знал, что прошел большой путь и не зря сидит на антидепрессантах, но именно вот это «в порядке» выбивает из колеи. Он всегда говорил, что в норме, но никогда это не было правдой. А сейчас эта типичная отговорка тех, кто не желает говорить о своем состоянии, является не предлогом перейти к другой теме, а реальностью. Искренним признанием в том, что у него, такого неправильного и сломанного, действительно может быть нормальная жизнь.  Выражение его лица становится глупым, таким по-детски потерянным из-за этого открытия, что взгляд Чуи смягчается, и тот улыбается так тепло, как за все их знакомство не улыбался ни разу: — Я рад, — говорит он, и это звучит более искренне, чем все, что когда-либо слышал Дазай. — Видимо, уход из мафии был правильным решением для тебя. Ты действительно далеко продвинулся, я вижу это даже сейчас, и ты правда молодец, что справился со всем этим. Дазай кивает, чувствуя, как внутри собирается какой-то тяжелый комок, а глаза начинает припекать. Что ж, он… он не привык к тому, чтобы его чувства были важны. Чтобы сам он был важен. До перехода на сторону ВДА, только Ода и Чуя, пожалуй, обращали внимание на такую мелочь, и Дазай остро жалеет, что сам замечал только лишь одного из них. Потерял одного, и сам лишил себя второго. Как глупо. Тем более что… — Юки, — произносит он, и Чуя тут же напрягается, теряя доброе расположение духа. — Он же мой сы… — Нет, — резко обрывает его Чуя, и воздух вокруг ощутимо тяжелеет. — Нет, Дазай, Юки мой сын. Мой и Рюноскэ. И сердце снова болезненно колет, но Дазай не собирается сдаваться: — Но я же вижу. Он похож на меня, и… — Дазай, ты действительно изменился, но это все равно не поменяет прошлого. Когда я ночами не спал от токсикоза, Рюноскэ был тем, кто держал мои волосы и обещал, что все будет хорошо. Когда я не использовал способность, чтобы не дай бог не навредить маленькому человечку под сердцем, Рюноскэ прикрывал мне спину, ведь какие-то отморозки прознали о моей слабости и решили избавиться от исполнителя мафии. Я учился пеленать Юки, Рюноскэ вставал к нему ночами, чтобы я мог хоть немного поспать. Я кормил его с ложки, а Рюноскэ убирал потом кухню. Мы вместе учили Юки говорить, вместе сажали на первый велосипед, вместе смотрели рыбок в парке и выбирали «самый-самый веселый» мультик. Я и Рюноскэ. Не ты. Он стал отцом Юки куда раньше, чем стал моим альфой, а тебя, Дазай, рядом не было, и ты можешь говорить сейчас все, что угодно, но я не позволю тебе забрать у Юки отца, а у Рюноскэ — сына. С каждым словом открытая рана на сердце становится все больше, внутренности покрываются гноящимися язвами, а в голове бесперебойно стучит: «виноват, виноват, виноват». Слова Чуи звучат, как окончательное «нет». Как «ты опоздал», как «здесь тебя больше не ждут». Дазай хотел бы вернуться в прошлое и сделать все по-другому, хотел бы, чтобы… — Ты не сказал мне, что ждешь ребенка. Он не хочет звучать обвинительно, но, кажется, все равно выходит именно так. Но это его сын, как бы ни считал Чуя, и Дазай должен был знать о нем перед тем, как принимать решение об уходе. — Помнишь, незадолго до твоего предательства мы были на миссии, где я получил ранение? Я не знал о беременности до попадания на хирургический стол, и из-за ранения возникла угроза выкидыша. Босс лично лечил меня, но угроза сохранялась, а я умолял его спасти моего ребенка. Нашего с тобой ребенка, о котором ты так и не узнал, потому что даже не пришел поинтересоваться, почему я, прикрывший тебя собой от вражеской атаки, так долго нахожусь в медблоке. Босс тогда принял решение отправить меня в Европу на специализированное лечение, все же он хирург, а не акушер, и я не сказал тебе: ты не пришел ко мне, тебе не было дела до моего состояния, а искать тебя, чтобы сказать о ребенке, который может еще не выжить, о ребенке, на которого тебе может быть точно так же плевать, даже если он все-таки выживет? Извини, но это было бы пустой тратой и так немногих оставшихся тогда у меня сил. И я улетел в Европу. А когда вернулся, рассказывать о ребенке было уже некому. Дазаю думается, что Мори сделал это специально. Он давно видел в Дазае угрозу, а если бы Чуя, сильнейший эспер, оказался бы повязан браком и меткой с Дазаем, босс оказался бы только на третьем месте по шкале преданности омеги: после мужа и ребенка. Тогда Дазаю ничего не помешало бы занять кресло главы, тем более что даже наследник у него уже имелся бы, и такой расклад Мори катастрофически не устраивал.  Отправить на смерть Оду, зная, как Дазай к нему привязан, и как не видит ничего дальше своего носа в отношении Чуи? Гениальный в своей простоте план, который сработал без малейшей заминки. Дазай со своей импульсивностью и неумением распознавать собственные чувства послушным бараном пошел на заклание, разрушив свою жизнь, а Рюноскэ в качестве партнера Чуи оказался куда более безопасным вариантом: они оба по-собачьи преданы боссу и не станут метить на его место. Какая ирония. — Если бы я тогда знал… Возможно, его решение было бы другим. Возможно, он не выбрал бы свет в обмен на семью, и нашел свой смысл именно в них, остался бы с Чуей и сейчас именно он готовил бы тайяки с сыном и возлюбленным. Возможно… — Ничего бы не изменилось, — будто прочитав его мысли, пожимает плечами Чуя. — Ты не умел любить тогда, Дазай. Это не твоя вина, я знал, на что шел, когда ложился под тебя, придумывая оправдания собственной глупости и надеясь на то, что у меня получится изменить тебя, научить тебя жить, а не существовать. Но как бы я ни придумывал идеальную картинку, правда всегда была жестокой, и я знал: я никогда не был нужен тебе так, как ты был нужен мне. Я любил тебя, Дазай, а ты терпел и пользовался. Ребенок стал бы для тебя неподъемной ношей, и ты сбежал бы даже без гибели твоего друга, и спасибо, если бы не перерезал мне глотку напоследок. Возразить хочется безумно, но, наверное, нечем. Вспоминая себя прошлого, он не может представить нежности в своих глазах, с которой Акутагава сейчас смотрит на Чую, не может представить на своих губах улыбки, обращенной к ребенку. А еще его слух цепляется за одно слово, о котором тот одновременно хочет и боится узнать. — Ты «любил» меня? — голос хрипит так, как будто Дазай промерз весь изнутри, покрылся корочкой льда и больше никогда не оттает. — Больше нет? Чуя растягивает губы в грустном подобии улыбки, отводя взгляд, и Дазай понимает, что «больше нет» — это не про Чую. Не про того, кто всегда предан, как самый настоящий пес, сколько бы раз хозяин ни бил его по морде. Надежда вспыхивает пожаром в груди, Дазай подается вперед, желая то ли заключить в объятия, то ли просто оказаться как можно ближе, но Чуя отшатывается от него, не давая прикоснуться, и Дазай замирает. Тишина снова звенит в ушах. — Знаешь, — Чуя все так же смотрит в сторону, и в его голосе совсем нет напряжения, будто он давно все решил, — я не из тех, кто может легко разлюбить. Ты дорог мне, ты навсегда останешься моим первым альфой, но… Но свою семью я люблю больше. Чуя улыбается вдруг светло и искренне, поворачиваясь, чтобы смотреть Дазаю прямо в глаза, а внутри того все окончательно обваливается в самые глубины Ада, погребая все то, что Дазай с такой опаской растил в себе эти четыре года. — Я действительно рад, что тебе лучше, счастлив, что ты нашел свое место в жизни и так вырос над самим собой. И я желаю тебе удачи, честно. Найти себя, научиться любить, обрести смысл жизни — все это сделать никогда не поздно, и я очень рад, что тебе, несмотря на пережитые тяжелые времена, все это удалось. Но все же есть вещи, для которых есть определенное, нужное время, которые невозможно сделать когда-то потом. И для некоторых из них ты уже, увы, опоздал.  Хруст разбивающегося сердца должен быть слышен обоим, но Чуя никогда не отличался милосердием к виновным, а потому заканчивает, своей улыбкой режа не хуже скальпеля: — Поэтому, Осаму, я прошу тебя всего о двух вещах: пожалуйста, будь счастлив. И никогда больше сюда не приходи. Внутри снова выжженная пустыня, по которой даже ветер не гоняет перекати-поле. Не осталось ничего, даже слез, лишь штиль, и пустота, и боль — и это так тяжело, но так честно, ведь сам он такими оставлял людей не раз. Чуя смотрит на него еще пару секунд, бегает по лицу взглядом, словно запоминая его черты. Словно в последний раз. А потом разворачивается и заходит в квартиру, откуда слышится радостный детский смех, больше не оглядываясь и оттого не замечая, с какой болезненной пустотой в глазах ему в спину смотрит Дазай. Дверь захлопывается, отрезая все звуки, и мир вокруг снова погружается в тишину, которая кажется куда более пустой, чем когда-либо была раньше. Когда Дазай выходит из подъезда, на улице снова идет дождь.