Без права на желания

***

Два дня прошли в зыбком спокойствии, которое Беллатрикс не позволяла себе назвать счастьем, слишком хрупким казалось это слово, звуча в голове, словно детская мечта, которая обязательно разобьётся. Гермиона сидела у окна в покоях своей хозяйки, её тень едва касалась пола. На ней было простое тёмное платье, а в руках кружка с горячим отваром, пар которого щекотал нос. В этот вечер Беллатрикс чувствовала себя удивительно тихо, настолько, что даже не прикоснулась к бутылке. Она лежала на кровати, раскинув волосы по подушке, наблюдая, как Гермиона безмолвно отпивает свой напиток, словно всё вокруг стало обычным. Но в этом покое таилась угроза. Беллатрикс всегда чувствовала её первой, раньше появления причины. И потому, когда дверь скрипнула, неуверенно, будто сомневалась, стоит ли открываться, она уже знала – это не к добру. В комнату шагнул Люциус Малфой. Без стука, с тем вкрадчивым изяществом, которое раньше раздражало, а теперь бесило. Он поклонился коротко, но с заметной насмешкой в уголках губ. — Беллатрикс. — Он кивнул и Гермионе, будто она тоже имела титул. — Лорд просил передать свой приказ. Сегодня вечером ваша... — он замялся, как будто выбирал формулировку, — актриса будет гостем в личных покоях одного из соратников. Увы, отказ невозможен. Лорд подчеркнул, что это знак уважения. Беллатрикс не сразу поняла смысл слов. Нет, она поняла его разумом, но не сердцем. Сердце же, напротив, забилось глухо, удар за ударом, как молот по раскалённому железу. — Кто? — Она не задала вопрос, а прошипела, словно змея. — Барти Крауч-младший. — Люциус склонил голову. — Лорд высоко ценит его верность и верит, что вечер должен быть... особенным. Тишина. — Уходи, — сказала Беллатрикс. И Люциус бесшумно закрыл за собой дверь. Лестрейндж встала с кровати. Так медленно, будто каждая мышца сопротивлялась этому действию. Она подошла к Гермионе и положила руку ей на плечо. Та всё ещё сидела и её лицо не выражало эмоций. Пустота, в которую можно было с лёгкостью поверить, если не знаешь правды, слишком правдоподобная. Белла сжала её плечо. Сильнее, чем хотела, грубее, чем нужно. — Он хочет, чтобы ты... — она не договорила, не смогла. Просто выдохнула, как зверь, у которого вырвали детёныша. — Это не закончится, да? Гермиона медленно подняла руку и коснулась пальцев, что вцепились в её плоть. Не от боли, а чтобы почувствовать. — Всё будет хорошо, госпожа. Беллатрикс безумно рассмеялась. — Одевайся.

***

Коридоры были тише обычного. Не от пустоты, напротив, за каждым поворотом дышал чей-то шёпот, пряталась чья-то улыбка, следили взгляды. Но всё притихло, не из страха, а из извращённого ожидания, будто сам Мэнор предвкушал вечер, как гурман предвкушает десерт. Беллатрикс шла медленно, шаг за шагом, с высоко поднятой головой. На ней была чёрная мантия, тонкая, почти прозрачная, как паутина, сплетённая руками сумасшедшего. Под ней сорочка из бархата, цвета венозной крови, разлитой в темноте. Взгляд её был тяжёлым и напряжённым, как струна перед последним аккордом. Рядом шла Гермиона. Чёрное платье, сдержанное, но элегантное, подчёркивало изящество тела, за которым теперь наблюдали не как за пленницей, а как за ценностью. Волосы гладко зачёсаны назад и перевязаны чёрной лентой. Ни одной выбившейся пряди. Ни одной случайной детали. Лицо, словно невозмутимая и спокойная маска. Но Беллатрикс, та, кто знал каждую черту этого лица, чувствовала, как будто под этой гладью что-то вибрирует, как дрожь в стекле перед падением. Они приближались к восточному крылу. Там, где обычно были покои для особо важных гостей. И именно там, как знала Беллатрикс, сегодня Барти Крауч ждёт свой «подарок». На повороте они столкнулись с Тёмным Лордом. Он стоял у окна, как будто был там всегда. Его руки, сцепленные в замок, лежали за спиной, а взгляд скользил, осматривая сад снаружи. Он медленно повернулся на звук приближающихся шагов. — Беллатрикс, — прозвучало тихо, как ласка, что режет кожу. — Ты поражаешь меня своей зрелостью. Щедрость редкое качество среди тех, кто страстно любит. Беллатрикс застыла, сердце сорвалось вниз, но взгляд не отвела. — Я выполняю все желания моего Лорда, — проговорила она медленно, с нажимом на каждое слово, будто вынуждая себя признать это вслух. Волдеморт медленно приблизился. На его лице была тонкая, холодная улыбка. — О, я не сомневаюсь в тебе. — Он перевёл взгляд на Гермиону. — Игрушка стала популярной, даже эксклюзивной. Думаю, ты понимаешь, какую ценность ты создала, и не возражаешь, что она теперь принадлежит и другим. Беллатрикс кивнула, так коротко, как будто это был нервный тик. — Прекрасно. — Лорд склонил голову. — Тогда пусть вечер пройдёт достойно. Он отошёл, позволяя им пройти дальше. Его присутствие всё ещё ощущалось на спине, даже когда расстояние стало достаточным, чтобы дышать. Барти уже ждал. Он был в своём привычном чёрном плаще, ухоженный, как всегда, и с этой мерзкой, самодовольной улыбкой, в которой сквозило предвкушение. Беллатрикс бросила на него взгляд, острый, как кинжал, но Крауч только поклонился слегка, скорее насмешливо, чем уважительно. — Госпожа Лестрейндж, я польщён. Беллатрикс ничего не ответила, только повернулась к Гермионе. Их глаза встретились. Она хотела что-то сказать, выкрикнуть, остановить. Сжечь весь мир и стереть лица всех этих ублюдков, но вместо этого она только коснулась ладонью руки Гермионы. Грейнджер чуть наклонила голову. — Всё будет исполнено в лучшем виде, госпожа. И Барти протянул руку, направляя куклу в свои покои. Плотная тишина захлопнулась за их спинами, как дверца ловушки. Массивная дверь с лязгом встала на место, отрезая всё, что осталось по ту сторону, и взгляд Беллатрикс, и тяжесть её присутствия. В комнате потемнело, хотя факелы на стенах продолжали гореть – мягко, оранжевым пламенем, похожим на рассвет, пролитый сквозь кровь. Барти Крауч-младший шагнул вперёд первым, расстёгивая верхние пуговицы мантии. Просторное помещение обставлено с показной небрежностью: здесь пахло белым вином, звериным мехом и сигаретами. Под окном стоял низкий диван, обитый серой тканью; вдоль стены шкаф с книгами. И всё же в этой небрежности чувствовался хозяин. Гермиона вошла за ним без слов, с идеально ровной спиной, пустым взглядом и безупречно медленной походкой, будто не было той сцены, не было крови на подоле её платья, не было рук, которые её держали, губ, что шептали «только моя». Лишь кукла, будто только вынутая из коробки, готовая выполнить всё, что от неё потребуют. Но внутри куклы пульсировала жизнь. Спокойная, отстранённая, собранная. Её пальцы были расслаблены, дыхание ровное, и только в глубине зрачков мерцала искра осознанности. Той самой, которую никто не замечал. Барти бросил на неё взгляд и ухмыльнулся. — Что ж, милая. Представление продолжается. Он шагнул к столику, взял бутылку и плеснул ликёра в бокал, даже не спросив, будет ли она. Сел, закинув ногу на ногу, и, не сводя с неё взгляда, медленно пригубил. Гермиона не двинулась с места. Он поднял бровь. — Не садишься? Или ждёшь команды? Она сделала шаг, подходя ближе. Грациозно, плавно, будто растворяя расстояние, склоняя голову чуть вбок, как послушная тень. Барти прищурился. — Тебе сказали быть покладистой. И ты будешь. Верно? — Я всегда делаю то, что мне приказывают, — сказала она ровно. Он рассмеялся. — Вот и славно. Он потянулся, коснулся её руки и вдруг остановился, зрачки его на мгновение дёрнулись, почти незаметно. Барти не знал, что именно в этот момент в его память начала медленно, тонко прокладываться ложь, сцены, которых не было. А кукла, что стояла перед ним, уже водила кистью по холсту этой лжи, с точностью художника, пишущего по чужому заказу. Гермиона не отстранилась от прикосновения, не дёрнулась, не поёжилась, не подала ни одного знака отвращения, но и не ответила. Стояла, будто фигура, которую двигают не по правилам, а по настроению игрока. И именно в этом было что-то тревожное. Барти, утомлённый предвкушением и тем, что ещё недавно считал властью, уселся с видом охотника перед уставшим зверем. Он поднял бокал и поднёс к её губам: — Пей. Гермиона посмотрела на бокал, потом на него. Ни колебания, ни вызова, только лёгкий наклон головы и она делает глоток. Глаза её остаются неподвижными, будто напиток проходит через неё, не оставляя следа. Время растекалось медленно: от бокала к бокалу, от фразы к фразе. Крауч играл, пытался доминировать, казаться сильным, приказывать. Но чем больше он говорил, тем очевиднее становилось: он пьян собственной властью и выпитым алкоголем. Прошёл час, потом два. Он выдохся, расслабился, развалился на кресле, поднёс очередной бокал к собственным губам и откинул голову. Не замечая, как пальцы Гермионы легко скользнули по внутренней стороне его запястья, оставляя невидимую линию. Не заметил и тени, мелькнувшей в зрачках девушки, едва она поняла: он выпил достаточно, чтобы быть внушаемым. — У тебя красивые пальцы, — бормотал он, прищуриваясь. — Наверное, ты умеешь делать ими многое.… Впрочем, скоро ты это продемонстрируешь. Он даже не увидел, как её палец чуть прикасается к его виску, легко и невинно. — Всё будет так, как вы пожелаете, — шепчет она. Голос, как шелест листвы, как ветер за закрытым окном. – Вы расскажете всем, как было прекрасно. Скажете, что это была лучшая ночь, что вы были полностью удовлетворены. Что взяли меня, как хотели. Барти бормочет что-то невнятное, почти кивает. Его веки тяжелее с каждой секундой. Гермиона касается его лба, магия проникает в разум. Переиначивая и лепя новые сцены. Она сажает в его память то, что он будет повторять, даже не задумываясь: как она, покорная, садится к нему на колени, как целует его, как смеётся, как тянется к нему в пламени страсти. Всё безупречно. С оттенком доминирования, который польстит ему. Она знает, как именно он хотел это запомнить. И оставляет ему это. Уже под утро Барти засыпает в кресле, глупо улыбаясь, как ребёнок, которому подарили то, о чём он всегда мечтал. Гермиона предусмотрительно сняла с него рубашку и брюки, чтобы не вызывать лишних вопросов. А затем, когда небо за окном начало светлеть, уже не оглядываясь, бесшумно отрывает дверь и выходит в коридор, в котором царит глухая тишина раннего утра. Ни шепота, ни шагов, только холодные стены, пропитанные чужими желаниями.

***

Когда дверь за Гермионой и Барти закрылась, Беллатрикс всё ещё стояла, не двигаясь, словно приросла к полу. Её пальцы, непроизвольно сжавшиеся в кулаки, медленно разжались, жестом неестественно медленным, будто она разрывала на части не кожу, а что-то внутри. Смех Волдеморта всё ещё звенел в ушах. «Мудрое решение, Белла... Делись своей игрушкой». Игрушкой. Не девушкой, не человеком, чьё дыхание спасало её от собственного безумия по ночам, а вещью. Какой-то особенно любимой палочкой, что можно передать в чужие руки ради развлечения. Она сделала шаг, второй, третий. Не смотря на лёгкость платья, оно тяжело скользило по полу, как тень, слишком длинная для этой узкой реальности. Она шла без цели, только с образами, что резали сознание изнутри: рука Гермионы в чужой руке, изгиб спины, голос, сказавший «да», потому что был приучен так говорить. Потому что сама Беллатрикс приучила её к этому, своими руками. И теперь эти же руки ничего не могут сделать. Она сама загнала себя в ловушку. Увидела в кукле живое, полюбила то, что не должно любить в ответ. И всё же продолжала надеяться. На пересечении коридоров она остановилась, кто-то только что прошёл с подносом от кухни. Издали слегка потянуло сквозняком, словно в этом доме ходят не люди, а призраки в чужих телах. Она прижалась спиной к стене, словно та могла выдержать то, что уже не выдерживала она. Глаза её были сухими. Потому что слёзы — это слабость. А она никогда не признает себе, что появилась трещина в её силе. Когда Беллатрикс двинулась дальше, шаги были тише, но быстрее. Ближе к бегу, к отступлению. Ни на кого не смотрела, ни с кем не встречалась, даже если бы встретилась, вряд ли бы заметила. Дверь в покои захлопнулась с таким звуком, словно дом сам хотел закрыть её от мира. В темноте было тихо. Она стояла посреди комнаты и только тогда, впервые за весь вечер, позволила себе выдохнуть. — Надо бы налить, — сказано было вслух. Медленно, не включая света, шагнула к столику. Хрустальный графин дрожал в её пальцах. Вино потекло в бокал, но рука дрогнула, и капли сбежали по горлышку, окрашивая пол кровавыми росчерками. Она не вытерла. Села в кресло, поначалу пытаясь рассмеяться. Словно в шутку сама себе твердила: — Она всего лишь кукла. Моё творение. Моя работа. Но смеха не последовало, только хрипы, как сдавленный кашель, будто бы слова резали горло. Шли минуты, затем часы. А для неё, будто столетия. Беллатрикс ходила по комнате босиком, гулко стуча по полу, как будто могла вытоптать из себя ревность, страх, отчаяние, собственные глупые чувства. Она с размаху ударила кулаком по каменной стене. Костяшки побелели, потом потемнели. Но боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. — Главное, что Лорд доволен, — прошептала она, остановившись у зеркала. — Все довольны. Зеркало не ответило, только отразило слишком бледное лицо, слишком пустое. Она села уже на пол и прижав колени к груди, положила голову на них, будто была ребёнком, которого бросили одного в ночную грозу. — Я не ревную, — прошептала она. — Я просто хочу знать, как она, не холодно ли ей, не больно. На губах появилась горькая усмешка. — Идиотка, ты, что влюбилась в собственную куклу? На миг стало совсем тихо, только капли вина стекали по краю бокала. И когда часы ударили три, Беллатрикс вытащила палочку и поднесла её к горлу. — Только чтобы боль ушла, — шепнула она. Но не выпустила проклятие. Не смогла. Вместо этого отбросила палочку в сторону и закрыла лицо руками. «Всего одна ночь, и я уже теряю тебя?»

***

На рассвете Гермиона осторожно приоткрыла дверь, стараясь не издать ни звука, свет мягко пролился по каменному полу, будто сама тьма впервые за ночь позволила себе ослабить хватку. В комнате пахло вином, кожей и чем-то неуловимо горьким, будто пеплом чувств и недосказанными словами. Беллатрикс спала на полу. Или, вернее, лежала, поджав ноги, отвернувшись к стене, с распущенными волосами и обнажённой рукой, в которой ещё сжимался почти пустой бокал. Сорочка сбилась на бедре, щиколотки были испачканы в пыли. Она не дошла до кровати или не захотела. Но когда щелкнула дверь, глаза её распахнулись, слишком быстро для пьяной. Как у хищника, чья дрема не отдых, а засада. — Вернулась, — голос хриплый, как от дыма. Беллатрикс не поднялась, только перевернулась на спину и, прикрыв глаза, усмехнулась. — Что, слишком хорош, чтобы остаться на утро? Гермиона молчала. Беллатрикс села, сделав это медленно, будто тело отказывалось слушаться, но всё же поднялась. Поставила бокал на пол, провела рукой по лицу и встала. — Или он оказался слишком... нетребовательным? Шаг, второй. Ноги босые, сорочка едва прикрывает тело, но она идёт к Гермионе с той самой хищной уверенностью, которой не отняли ни усталость, ни ревность, ни страх. — Ну что, расскажешь? — голос стал опасно мягким. — Как кричала? Или может плакала? Или шептала ему то, что шептала когда-то мне? Гермиона всё ещё не проронила ни слова. — Ничего не скажешь? — Беллатрикс усмехнулась, зрачки сужены, в лице, смесь боли, отвращения и вожделения. — Была покорной, как и велено, да? Раздвинула ноги, когда велел? Или это уже привычка? И только в этот момент Гермиона заговорила. — Ничего не было. Молчание. Тишина навалилась, как снег, тяжело, плотным слоем, и Беллатрикс будто бы застыла на миг, а потом расхохоталась. Громко, фальшиво и надрывно. — Ах, как мило. Девочка возвращается домой и делает вид, что ничего не случилось. Чтобы не получить по шее от хозяйки, да? — Это правда, — твёрдо сказала Гермиона. Беллатрикс подошла почти вплотную, наклонилась  и прошептала ей прямо в губы: — Не лги мне. Это я учила тебя врать, девочка, и я чую ложь на вкус. Гермиона не отступила. Ни на полшага. И в этом было что-то пугающее в её спокойствии и непоколебимости. — Он не трогал меня, — повторила она. — Потому что я не позволила. Губы Беллатрикс дрогнули, в лице её что-то оборвалось. Улыбка ушла, осталось только недоверие. — Почему? — Просто поверьте. Мгновение и Беллатрикс отступила. Впервые не напала. Повернулась, прошла к столу, взяла новый бокал, наливала так, что вино перелилось через край. — Пусть так, — сказала она, глядя в стену. — Пусть сегодня ты чиста. Она отпила сначала немного, а затем целиком осушила бокал и посмотрела на Гермиону. — Но если я услышу от него иное... — её голос стал тише, но оттого ещё более пугающим. — Я перережу ему горло. Или тебе. Посмотрим, кто мне дороже. Белла отвернулась. В глазах больше не было пламени, только пепел. — Можешь спать или нет. Делай, что хочешь. Мне плевать. Но когда Гермиона прошла мимо, снимая с себя платье и стягивая его с плеч, словно чужой взгляд, Беллатрикс задержала дыхание. И прошептала так, чтобы та не могла расслышать: — Если соврала, ври до конца. Только больше не уходи от меня. Гермиона шагнула к постели, не замедляя шаг, словно знала: её место здесь. Беллатрикс застыла посреди комнаты, с пустым бокалом, в котором недавно плескалась горечь. Её пальцы ещё помнили стекло, а горло вино, но сильнее всего жгли мысли. Она смотрела, как Гермиона без слов устраивается на постели, ловко поправляя подушку, подтягивая одеяло к подбородку. Поворачивается набок и будто бы засыпает, словно не было этой проклятой ночи, не было войны, Лорда, Крауча. Беллатрикс медленно поставила бокал на стол и подошла. Но не легла рядом, а осталась стоять у изножья. — У тебя есть своя комната, — выдохнула она, почти беззвучно, обращаясь скорее к призраку, чем к телу, лежащему на её кровати. Ответа не последовало, лишь ровное дыхание, будто пульс вселенной. Даже спящей, Гермиона держалась уверенно безразлично, как будто всё это её и сама Беллатрикс тоже. Та резко отвернулась, челюсть стиснулась, на плече дёрнулись мышцы. В ней закипало что-то глухое, тяжёлое, горькое, как ревность или страх. Как усталость от собственного сердца. Она уже не знала, кто лежал в этой постели. Кукла? Актриса? Марионетка, подчиняющаяся без приказа? Или палач, что учится ласково гладить? Или та, кто... действительно осталась? Не вынеся этой немой сцены, Беллатрикс развернулась, накинула лёгкую мантию и вышла. Малфой-Мэнор начал оживать. Где-то внизу бродили голоса, хохот, тени. Дом шептал ей вслед, камень под ступнями холодел от её прикосновения, и с каждым шагом шлось всё тяжелее, словно сама земля липла к ногам, не отпуская. Она дошла до покоев, отведённых Барти Краучу. Из приоткрытой двери пахло вином, сигаретным дымом и чем-то слишком живым для этого места. Беллатрикс стояла, вперившись взглядом в узкую полоску света, за которой не было слышно ни звуков, ни движений. Ничего, что могло бы остановить. Она уже потянулась к ручке двери, как вдруг сзади раздался голос, скользкий, как масло и холодный, как лёд. — Не спится, Белла? Люциус. Она замерла, медленно выпрямилась и повернулась. Одарив его острым, как лезвие взглядом. — А тебе не кажется, что ты чересчур интересуешься чужой жизнью? — Я просто прогуливаюсь, — невозмутимо отозвался Малфой, делая шаг ближе. Он кивнул в сторону двери. — Проблемы с одним из обожателей твоей куклы? Беллатрикс подошла, слишком близко, чтобы это осталось приличным. В её движении не было плавности, только укол. — Исчезни, Люциус. Пока у тебя ещё есть чем трепаться. Он усмехнулся, но отступил. — Просто хотел дать добрый совет, не более. Перестань вестись на чужие провокации. Жить станет значительно проще. С этими словами он развернулся и ушёл в обратном направлении, словно забыв, зачем вообще шёл. А Белла отступила от чужой двери, провожая взглядом его силуэт.