новый сниппет фрэнк оушена

Чимин так и не понял, почему они расстались. Расстались ли они вообще? На улице было душно и влажно: март колотил по Пусану ливнями, а апрель – недельным солнцепеком. В пластиковом стакане утопли последние кусочки льда, а конденсат с его айс-латте намочил ладонь, сделав её мокрой и неприятной. Чимину нельзя было ни кофеин, ни лактозу, ни сахар, он слишком легко и быстро набирал вес, по крайней мере, так ему говорили во всех пяти бывших-потенциальных-не случившихся агентствах. Чимин всегда чего-то хотел. В детстве хотел стать певцом, в юношестве - танцором, а потом эти два недосягаемых рубежа слились в одно желание стать айдолом. Тэхен не поддерживал его слишком яро, но и никогда не высказывался против, и этого уже хватало, чтобы поверить в собственные шансы. Хотя бы в их наличие. Чимин пробовался в большие компании, не проходил – пробовался в компании поменьше, и так далее, далее, далее... Тэхен дулся и обижался, что Чимин проводит с ним мало времени, что Чимин постоянно занят, что Чимин даже сходить поесть в кафешку с ним нормально не может, что- Тэхен судил его быстро, быстрее, чем любое музыкальное агентство – Чимин вспомнил, почему они расстались. Стандарты красоты менялись быстрее, чем Чимин успевал вписаться хоть в один. В социальные нормы он влезать и не пробовал. Лед окончательно растаял. Чимин засунул изжеванную трубочку между губ, сделал глоток – сироп противно осел на дне. Рядом подвернулась мусорка и рука почти дрогнула выкинуть кофе, которое ему нельзя и которое ему даже не нравится, но тот лишь сцепил зубы на трубочке и пальцы на модном стаканчике из старбакса покрепче. Клал он на техеново одобрение, как и клал на всех большой и толстый. Они были вместе слишком долго – дольше, чем должны быть люди в их возрасте. До старшей школы Тэхен был местной оторвой – слишком шумоголовый, слишком безбашенный, слишком странный. Вокруг него всегда было слишком много людей и слишком много дисциплинарных взысканий, а чиминова мама всегда тщательно отбирала круг общения своих детей, и дурацкий ребенок Кимов в него, очевидно, не входил. Не то, что бы Чимину было до него дело. Их заставляли делать групповые проекты или участвовать в школьных мероприятиях, но Чимину всегда было некомфортно с шумными ребятами, которые только и делают, что выдумывают новые способы для лишения себя жизни, и общение как-то не заладилось. А потом Тэхену исполнилось шестнадцать, и он внезапно начал нравиться людям, когда они ему, наоборот, будто бы надоели. Тэхену исполнилось шестнадцать, и он вытянулся в росте, раздался в плечах, и каждая девчонка в школе провожала его мечтательным взглядом. Чимин ни чем от них не отличался. Глупо это все закрутилось, глупо даже по подростковым меркам. Может быть, Тэхен был единственным, кто готов был его выслушать, или единственный, кто не возлагал на него череду из ожиданий и обязательств в этом акулятнике из родителей и учителей. А может быть отчужденный характер Тэхена по умолчанию делал его хорошим, хоть и неискренним слушателем, а Чимин за четыре совместных года этого так и не понял. Все может быть. Чимин так сильно хотел уехать, но когда не получилось, Тэхен его понял и тоже остался в Пусане, но вряд ли из-за Чимина. Чиминова мама чуть не сошла с ума, когда узнала, что сын хочет съехаться с бывшим беспризорником. Чимин чуть не поседел от нервов и тревоги, пытаясь ее уговорить, а Тэхен всё не мог понять причину его паники. – Она, что, приедет и убьет тебя тут что ли? – Тэхен действительно недоумевал. Ни одно слово не находилось в чиминовом рту, чтобы объяснить, что он чувствует. Тэхен так ни разу его на самом деле и не понял. Они вместе поступили: на разные специальности, но оба не туда, куда хотели. Тэхен смирился – у того вообще было какое-то буддистское мировоззрение («измени себя, а не мир» – Чимин ненавидел эту позицию всем сердцем), а Чимин продолжал хотеть жизнь, которой у него не было. Чимин продолжал хотеть до скрипа зубов, а Тэхен не мог понять его бесполезных барахтаний. У Тэхена жизнь была проще что ли, линейней – никаких мечт, никаких больших амбиций. Он хотел заработать денег так сильно (это может быть мечтой?), что готов был пойти по ненавистной профессии работать на ненавистную должность в отцовскую контору. Чимин не мог его понять. Что они в самом деле могли сделать друг для друга? Чимин со второго курса набирался сил и собирался бросить его, и этот поступок, наверное, был единственным, который Тэхен понял. Стена между ними за четыре года стала непробиваемой – как страшно за столь короткий срок устать от чужого существования. Чимин ходил на работу, смысла которой Тэхен не понимал, проваливался на интервью, в которых даже сам в себя не верил, и продолжал жить фантазиями о том, как он набирается с силами и- В реальности ни одна фантазия не осуществилась. Чимин наконец-то прошел в агентство, но не в Сеуле, даже не в Пусане и даже не в Корее – в июле его ждал в позиции трейни китайский лэйбл. Чимин ни на что не рассчитывал, когда отправлял заявку, а когда получил одобрительно письмо – десять раз прогнал через переводчик и не мог поверить своим глазам. Неделю ходил как контуженный, а Тэхен только косо на него поглядывал, слишком погруженный в профессиональные обязанности своей новой работы, чтобы всерьез задумываться о чужом поведении. Чимин похвастался всем, кому мог. Даже маме – она, наверное, единственный человек, который не понимает его больше Тэхена. Тэхену не хватило сил сказать вплоть до покупки билетов. Даже предложить расстаться словами не хватило ни сил, ни смелости – Чимин так долго думал об этом, разыгрывал столько сценариев в своей голове, репетировал речи, а поступил как мудак и трус: распечатал билет и повесил на холодильник. Тэхен вернулся на следующий день с работы, он редко ему писал – Чимин понял, что общение в интернете не тэхенова тема от слова «совсем», но в тот день чужое молчание напрягало по-особому. Он не мог не заметить, да и тем более Чимин шатался на улице допоздна, не предупредив, а Тэхен всегда спрашивал, где его носит. Он не писал. Чимину еле хватило смелости вернуться домой и пережить этот диалог за пределами своей головы. Всё, что спросил Тэхен, было: – А где обратный билет? Всё, что ответил Чимин, было: – Его нет. На следующий день он собрал свои вещи, когда Тэхен был на работе, и съехал молча, без единой записки. Хренов трус. Перевезти монатки, нажитые за несколько лет, было тем еще дельцем. Он попросил бывшего творческого куратора, Намджуна, помочь ему. Намджун крут, даже, типа, слишком крут. Чимин был влюблен в него пару месяцев, когда Намджун еще учился и был их хеном, идейным лидером и просто балдежным старшаком, которому все пытались заглянуть в рот. Чимин попросился пожить у него максимум две недели, а Намджун всегда был слишком крут и слишком проницателен, чтобы ему отказать. Между ними разница всего в пару лет, а по ощущениям будто между ними разлита река из мудрости, и Чимину явно достался не лучший берег. Намджун работает на двух работах (обе из которых любит), продолжает образование в американской магистратуре и ждет ребенка от девушки, которая по всем параметрам кажется ему сестрой, а не незнакомкой, с которой он зачем-то решил связать свою жизнь, – от его второй половинки. Чимин думал, что, если когда-нибудь при каких-нибудь обстоятельствах Тэхен сделает ему предложение, он все равно скажет «нет». Когда Тэхен написал ему впервые спустя неделю, Чимин был уверен, что у него наступила клиническая смерть или что-то такое. Сообщение было вовсе не страшным и каким-то бесцельным, бесполезным. Но Чимин был от него в ужасе, застыв над экраном, словно косуля перед фарами грузовика. Диалог, длиной в четыре года, отправился в архив непрочитанным. Тэхен начал ему написывать почти каждый день, почти как в самом начале их отношений – Чимину от этой мысли становилось тоскливо и тошно, а еще безумно страшно: может, Тэхен и не понял, что это конец? Чимину еле хватило сил на сцену с билетами, второй раз объясняться он попросту не сможет. Может, если бы Тэхен вел себя так раньше, Чимину бы и не хотелось сбежать от него, отсюда? Может, Тэхену тоже не хватает сил попросить Чимина не уезжать? Сообщения были странными: какие-то песни да картинки, может, Тэхен правда думал, что Чимин просто слишком занят, чтобы ему ответить? Может, может, может… От Пусана до Пекина на самолете меньше трех часов, Чимин даже не стал скачивать фильм в дорогу. Его потряхивает от нервов и предвкушения, немного от тревоги и сильно – от каждого нового приходящего сообщения. По приезде у того миллиард дел: заселиться в общагу, каким-то образом добраться до штаба, подписать документы и начать тренироваться, тренироваться, тренироваться… Страшнее всего, что Чимин так и не понял – рад ли он этому. Он думает, что это с непривычки или что он пока не понял. Он не думает о том, что ему пришлось влезть в долги, чтобы обеспечить этот переезд, и что ему придется подписать многолетний контракт на условиях, которые, очень вероятно, ему не понравятся. Он не думает о сообщениях Тэхена. Не думает, когда едет в аэропорт, когда проходит регистрацию. Не думает, когда входит на борт и стюардессы улыбаются ему отбеленными зубами. Чимин плюхается на свое место, закинув сумку на полку, и неожиданно для себя засыпает тревожным сном. Ему снится, как он снова садится на борт и всё почти так, как должно быть: пластиковая шторка окна, тканевый ремень с железной пряжкой и орущий младенец на заднем ряду – суповой набор путешествия для чайников. Он ставит телефон на режим полета, палец дрожит над техеновым сообщением: что-то типа «хорошего полета», «послушай: <attachment> frankoceansnippet.mp3», но буквы дрожат, как и дрожит вся кабина из-за выдвинувшихся шасси, ни слова не разобрать. Чимин не заходит в диалог, бросает мобилу куда-то на колени, пока судорожно пытается распутать свои наушники. Стюардессы проводят инструктаж, повторяя замасленные фразы и движения. Чимин не смотрит – ему мало интересно, как спасаться в случае… кораблекрушения или чего-там. Его не интересует спасение – только бегство, что в другую страну, что на тот свет, – всё одно. В какой-то момент он даже забывает, что это сон – всё слишком реальное: неудобное сидение, холодный металл самолета, шипящий бубнеж пилота в динамик над головой. Всё кажется слишком настоящим, и он засовывает провод наушников в гнездо, и в уши ему льется песня Фрэнк Оушена, сниппет которой он не включал, из диалога с Тэхеном, который он так и не прочитал. Песня, которой вообще не существует. Он запихивает телефон поглубже в карман джинсов, кожа под ним жжется и чешется, и Чимин, честное слово, давно бы его выключил и запихал в рюкзак, но отчего-то кажется таким важным дослушать эту несуществующую песню до конца. Мелодия сливается в заунывный молебен: ни слов, ни нот, – просто звук, рикошетящий его мыслями. Просьбы, просьбы, просьбы, воспоминания, сожаления, старые отрывки из диалогов с Тэхеном, – Фрэнк Оушен вряд ли бы обо всем этом спел. Чимин зажмуривается, щипает себя под толстовкой покрепче, но песня не кончается, сон не останавливается, а ребёнок все так же орет где-то на задних рядах. Самолет взлетает и салон потряхивает, Чимин слышит, как собственный рюкзак скачет запертый в полке у него над головой. Чимина потряхивает от усталости, разочарования и сомнений, и ему очень хочется проснуться, но щипки не помогают, а сниппет так и не кончается. Десятки километров остаются брошенными их самолетом, но сообщения Тэхена удивительным образом доходят до адресата, и в каждом из которых всё, что Чимин когда-то хотел от него услышать. «я был не прав» «не уезжай» «я поеду с тобой» Датчик над головой пищит противным звуком, настойчиво рекомендуя пассажирам не расстегивать ремни до выхода из зоны турбулентности, но Чимин чхать на это все хотел. Ничего здесь нет настоящего, ни этой песни, ни непрекращающихся сообщений. Чимин прикрывает глаза, когда самолет начинает подозрительно сильно штормить, а вибрация от телефонных звонков отдается во всем теле. В салоне поднимается странный ропот и гул, дешевенькие проводные наушники не могут похвастаться хорошим шумоподавлением, но Чимин выкручивает звук на максимум. Он откидывает голову на спинку кресла – опять сэкономил и теперь весь полет тело будет болеть. Тэхен не звонит ему больше, но и чёрт с ним. Даже если бы они разбились бы через пару минут, Чимин бы все равно не ответил – лучше бы он слушал и дальше его вранье, чем вещи, которые тот точно никогда бы не сказал. Даже если бы они разбились…. что за глупая мысль. Это было бы слишком драматично: вот-вот пару секунд, последний припев, Тэхен снова звонит, но теперь Чимин точно никогда не возьмет трубку, и шум в салоне резко затихает, и эта бесконечная песня наконец-то заканчивается, и бдыщ взрыв охватывает весь мир