Меж огоньков, полей и сосен, где обитает волшебство

Давным-давно, возможно в здешнем, а может быть и в совершенно ином, запредельном мире, в недрах гор хребта Тхэбэксан, однажды явилась легенда, что расцвела по всей Корее. Всяка вершина хребта имела своего хозяина, кому были подчинены скрытные звери и природные деяния в округе. К силам, что имели все властители гор, обычно обращались, дабы защитить свой край от бедствий, однако, иногда случались исключения. Трава в безбрежном поле нашептывала заговоры темному силуэту, что брёл вверх по склону к обширному леску, раскинувшемуся на вершине. Тяжкие, чёрные сапоги вздымали землю, роза-застёжка на накидке полязгивала, а хладный взгляд сокрушал невинные ветви. Во чреве лесном, как северному властителю было поведано, его должен был поджидать лукавый парень, что управлял самой высокой горой из хребта. Тьма подола плаща, что был не просто накидкой, а целым всеведущим небосводом со звёздами, скрывала истинный лик от посторонних глаз, в то время как силуэт плавно поглощала чаща. Дивные деревья, растущие, кажется, только здесь, начинали медленно ступать вокруг, направляя нежданного гостя вглубь леса, что сильнее сжимал еловые ладони, погружая природу во тьму. До путника, бросающего меткие взоры по сторонам, доносились звуки зверей, что были наверняка не те, коих он видел прежде — далёкое уханье, загадочное фырканье и тихое дыхание. Тьма, неуют, таинство и страх. Всё, к чему тот привык. Вдоль елей вдруг послышался шорох, сверкнуло что-то яркое, несвойственное местным краям. То, кажется, был цветок. Хван остановился, вглядевшись, и звякнул сапогом с проросшими розами. Загадка медленно, с опаской показалась из-за дерева. И вправду, светлый, яркий, солнечный цветок, только вот, облаченный в человека. Из мглы вышел аккуратный, юный парнишка, на вид около шестнадцати человеческих лет. Первое, что бросилось взору — лик. Короткие, примерно, как у самого Хвана, рыжие локоны небрежно свивались большими прядками по бокам, выбиваясь из сложного пробора; лицо, что было будто орошено яркой, коричневой краской, оставившей веснушки, излучало успокаивающее тепло одним своим видом; тёмные очи звали поддаться мимолетному влечению, кажется, углублённые чем-то, вроде коричневых мазков под нижним веком. Хёнджин оцепенел, не в силах противостоять влекущим чарам юноши, что также стоял на месте и заглядывал тому в глаза. Для художника увидеть настолько красивый, вдохновляющий человеческий лик — редкость и великая честь. — Доброго здравия, — заворожённо промолвил юноша, блистая легкой улыбкой и, кажется, интересом в глазах, — чем лес обязан визиту? Его голос окончательно утопил парня. Он произносил красивые слова, играясь с языком и тонами, вызывая трепет и бабочек, что каким-то образом пробрались внутрь тела. — Я ищу хозяина здешних краёв, — старался сохранить беспристрастность Хёнджин. — Что же, он прямо пред вами, загадочный путник. Во всех мифах хозяина южной вершины изображали каким угодно — грозным, лукавым, скрытным парнем или мужчиной, но только не доброжелательным юнцом, живущим в этой чаще. Он правда служил здесь светлячком, что озаряет ветви и кроны, даря свет, радость и заботу. — Чего же ты, скрытный да обаятельный, с северного пика, явился ко мне? — поклонился тот с вежливостью. Внезапный порыв ветра почти сорвал накидку с плеч, как некстати, оголяя багряное, исписанное оружие, что тоже не обошлось без роз. Взгляд юноши стал капельку напряжённее, пока тот выходил из поклона. Он скользнул от грязного меча до глаз северного владыки, стараясь не показывать эмоций. — Наставник послал меня наладить связи, — всё также хладно солгал Хван, схватившись за край плаща. — Чудно, чудно, — улыбнулся до ушей юноша, заставляя сердце пропустить пару ударов, — могу я узнать ваше имя? — Хёнджин, — быстро промолвил тот. Большинство звали его по фамилии, но заставлять серьезно обращаться к нему этого мальчишку было бы просто-напросто невежливо. — Так кратко? Ну, мне же лучше, — усмехнулся он, — в голове у меня текут реки, шелестит трава да растут цветы, а не имена пылятся. Пауза. Даже абсолютная тишина, наполненная лишь пением насекомых, казалась до безумия приятной и уютной рядом с этим юнцом. — А тебя как звать? — решил всё же нарушить умиротворяющее стрекотание сверчков Хёнджин. Юноша будто ждал сего вопроса, заглядывая в глубь души смольными, блестящими очами. — Все зовут по-разному, — он сделал качающийся шаг в сторону, руки сложились в картины, — дух природы, травник, цветущий, фавн… — по его лицу плыла невообразимо красивая, сверкающая улыбка, — ах, наистину я предпочитаю думать, что являюсь хозяином леса, полей, цветов и любви. Кличить ты меня можешь просто Ёнбоком. Созвучно со словом "счастье", как забавно. Ёнбок всё больше и больше очаровывал, являя всю суть свою из глубин. Всё до мельчайших деталей молвило о нём — пурпурная рубашка с малиновыми, будто взятыми от другого человека, рукавами; пошарпанные, синеватые штаны из плотной ткани и цветы, что заткнуты где не поподя. Доселе Хёнджин полагал, что самое магическое явление в горах — сила хозяев вершин, однако, она, вместе взятая, явно уступала в волшебстве и тайнам этому юноше. Ёнбок протянул ему ладонь, что была всего лишь бабочкой рядом с рукой Хёнджина. Причудливое украшение и пряжка от ремешка на руках звякнули, закрепив их союз. Как такому доброжелательному и невинному юноше можно причинить вред? Вновь ветер. Хёнджин отвернулся, закутавшись в плащ, а прозрачный пакетик с засушенной, отравленной вишней предательски прошелестел в кармане. Ёнбок стоял, как ни в чем не бывало, в одной рубашке, босиком и с закатанными краями штанов. Он наблюдал за юношей со скрещенными на груди руками и хитрым взором. — Ураган — не твоих ли рук дело? — тихо прохрипел Хван. — Здесь всё подвластно мне, помни. Помалу хочу разглядеть тебя, не страшись, — снова хитрая улыбка, коию тут же слушается ветер, стихая. Хёнджин изумлённо моргнул, пока под кожей прошуршали мурашки. Он не так прост, как кажется на первый взгляд. Возможно мгновение, или же около получала, они слушали лес. Журчание природы, что в северных краях не звучало и вполовину столь громко, как здесь, успокаивало, зазывая прилечь рядом, в траву, растворившись в слиянии. — У меня есть места и потише. Желаешь ли наведаться? — внезапно предложил Ёнбок, кинув взор в сторону. — Желаю, — тихо согласился Хёнджин, уже готовый пойти хоть на другой край света, лишь бы за сим волшебством. Ёнбок снова озарил тёмные деревья светом улыбки и протянул руку. — Мы ведь теперь товарищи? Парень, превращаясь в реку смущения, кивнул, кладя свою руку поверх его длани. Ёнбок чуть стиснул ладонь парня в своей, а затем повёл того ещё дальше, вглубь за деревья, всё наравя обогнуть или срезать. Он вёл скрытного незнакомца в уеденённый уголок своего леска, яко наивный, доверчивый, одомашненный кот. По пути к юноше сбегались звёзды, зелень и звери, цепляющие рубашку со штанами, сопровождающие и оберегающие того на протяжении всей дороги; мягкая трава шуршала под босыми ногами, оставляя малиновые следы на коже; уханье и стрекотание сладко доносились до ушей, дурманя, а вокруг гуляли голоса природы, пробуждающие сознание. Тёмные силуэты, бегущие за руку, освещены были лишь редкими светлячками да лунным светом. Маленькая ладонь — теплая пуговица от разноцветной рубашки, что случайно обрящилась в траве. Она ныне — самое дорогое сокровище. Шаги — звонкие колокольчики, лес — зелёная карусель, свет — капли, проникающие сквозь листву. Несмотря на поздний час, дивные травы, цветы и деревья светились, мелькая огоньками в глазах и не позволяя лесу хоть на миг погрузится в темень. Наконец ноги затормозили, колыхнув травинки и соцветия. Рука позвякивающие отодвинула ветви ели, открыв взор на небольшую полянку, что светилась ещё ярче, чем дорога до этого. Они миновали ограду из веток, Ёнбок прошел маленько далее, отпустил руку Хёнджина и уселся в корнях величественного дуба, подогнув ноги. — Твои перчатки в ведении алом, — проницательно заметил он, подозрительно взирая исподлобья. — Вишня, — не договорил Хёнджин. — У меня тоже иногда прорастает. Осталась ещё? — Нет, — мягко слукавил тот. Юноша повесил голову, надув губы и взирая на зелёные от травы колени. — Прости. Мне следовало принести чего-нибудь съестного, дабы удовлетворить лесного фавна? — Ты принёс себя, уже благо. Вишня была бы только венцом на пироге. Юный дух глаголил загадками, будто бы диалекты взял не из местных краёв. Забавно и очаровательно. Он попросил присесть близ себя, а уста вновь озарились в улыбке. Не хотелось ему перечить. Плащ тихо опустился на траву и корни древа, щекоча волшебные лики природы. От каждого прикосновения к мягкому ложу из-под травинок выкарабкивался маленький огонёк-светлячок, поднимаясь вверх. Весёлый, но спокойный мальчишка, литой из самых ярчайших красок на всем свете, поднял голову, подставляя красивые черты лица огням. Таинство не отступало, но аура парня теперь уже навевала поболее беззаботности. Рядом его можно было разглядеть яснее — спадающие с хрупкого тела лямки штанов, розоватые следы на щиколотках, узорные элементы на рубахе, живые нашивки цветов. — Чую взор твой… Что-то вымолвить хочешь? — вдруг заглаголил юноша, даже не смотря в сторону Хёнджина. На его виски упали огненные локоны, неразлучные с веснушками, а зрачки озарились лунным светом, углубляясь. Хёнджин не ожидал такой прозорливости. — Кхм… Сей лес и владыка его, — неуверенно начал он, — это самое чудное диво, что встречалось мне… Его прервал хмык, а следом смешок: — Ты первый, кто говорит так с первой встречи. Знаешь, я ведь храню в себе еще много-много загадок и деталей.  От низкого, журчавшего голоса Хёнджин потерял нить своей фразы.  — …каковых же, к примеру? Вновь добрый смешок с вздёрнутыми уголками уст. Зеницы под хитрым разрезом глаз сияли миллионом облаков, мокрые губы с фотогеничными отблесками глядели в упор, а аккуратная грудь и тонкие ключицы невзначай выглядывали из-под белого ворота великой рубахи. Сердце у Хёнджина билось чаще при виде совершенных черт лица. Про себя он, яко молитву, повторял последнюю фразу мальчишки. — К примеру… — протянул Ёнбок, — люблю использовать что-то природное в украшениях или подкраске: уголь, соки листвы или ягоды, даже если лишь белки да олени мне свидетели, — хихикнул он, самую малость смущённо расчесывая волосы пальцами. Это было видно. Хёнджина вновь восхитила черта юноши — вовек единиться с природой в простейших делах. В его селении на северном пике всё органическое отвергалось и подавлялось, яко тяжёлая хворь. — Ой! Или ещё я… мне порой маленько одиноко, — вдруг немного погрустнел тот, — я беседую со зверьми, предлагаю им отведать чего-нибудь, — теперь он окончательно смутился, будто язык говорил без его согласия, — они не любят мандариновые дольки. — Я люблю. — Истинно?! — вдруг восхищённо вскочил Ёнбок, будто узрел не страсть друга к фруктам, а некое редкое явление, — иного я, кроме себя, доселе не встречал, кто также любит их! — его глаза засияли, улыбка стала ещё ярче, а тело начало активно жестикулировать — Мои наручные запасы не задеты. Можем ли отведать по лепестку? Не дожидаясь ответа, он поднял руку с тонким запястьем. Доставая до кости через кожу, на руке болтался сползший вниз браслет. Перламутровый жемчуг и яркие мандариновые дольки чередовались на хрупкой нити, создавая красивое сочетание цветов — сиреневый, молочный и огненный. Ёнбок дернул нить. Бусины тихо попадали в траву, а мандарины оказались в проворных пальцах, что тут же отдали их Хёнджину. Юноша улыбнулся и принял дар. Сладковатый вкус растёкся сначала по губам, а затем и по языку. Дольки мягки, скользки, сок же насыщен. Мякоть сладка, даже немного приторна, и чудна. Как сам Ёнбок. В сём лесу волшебно всё, даже самые что ни на есть простые мандарины. Сознание со временем малость помутнело, заглушив бурю чувств и оставив только лишь бабочек. Лучезарные улыбки, покрасневшие щеки, замерзшие руки, чудные разговоры. Сей мир был совершенно иной, очаровывающий, захватывающий и кружащий, заставляющий забыть о времени, жизни до и после. Употребляя слово "мир", говорилось ли о горах, лесах, или же о чём-то более глубоком? Вдруг, тихий шум в районе груди заставил немного оживиться. Старинные карты для игры в Хато вывалились из кармана, стукнувшись друг о друга с деревянным звоном. Они упали в траву, пытаясь утонуть в зелени. Хёнджин с неловким охом подорвался собирать неуклюжие деревяшки с земли. Пальцы с лёгкостью проникали меж травинок, пока на одной из карточек не столкнулись с чужими, тонкими. Ёнбок ловко выхватил деревяшку из под руки Хёнджина, изучая и крутя в ладони. Ему сильно приглянулся простой рисунок гор и амулета Фулу. — Через нее чувствуются наши земли… эта гора подобна твоей издалека… — отрывисто промолвил юноша, очарованно глядя на карточку. — Хочешь? Можешь взять на память. — На случай, если ты больше не явишься ко мне? — рассмеялся он, хоть уже и прикарманил вещицу. — Я обязательно приду снова, не сомневайся. Желаю лишь, чтобы ты ни на миг не забывал обо мне, — неловко выпалил Хёнджин. Ёнбок широко-широко расплылся, то ли в смущении, то ли в улыбке, а веснушки чуть поднялись, озарённые счастьем. Его улыбка — яко долгожданный островок посреди океана, награда. Юноша опустил взор, еще раз улыбнулся и начал искать, куда бы убрать деревяшку. Он засунул руку в карман штанов, пошарил, вытащил, а за пальцами из него вылетели разноцветные бабочки. На их крыльях красовались разношёрстные переливы и узоры — алые, травяные, небесные, солнечные. Ёнбок хихикнул, прогоняя всех насекомых. Спустя миг дощечка оказалась надёжно запертой в кармане, а парень вновь сел, облокотившись на дуб. Необычно, потрясающе, очаровательно. Далёкий ветер свистел в близлежащих ущельях, звёзды тихо наблюдали, глаза слипались, странное, нежное чувство внутри нарастало, а разговоры становились всё более расслабленными и откровенными. Было не заметно, как со временем пальцы и голоса начали сонно переплетаться. Смешались рыжие и коричневые волосы, фиолетовая и красная рубашки, босые ноги и тяжелые сапоги, светлячок и чёрный кот, свет и темень. Они долго пробыли вместе, потеряв счёт времени, потому вскоре уже начал пробиваться первенец рассветного солнца. Ёнбок всё ниже сползал по древу и ютился всё ближе к Хёнджину, свиваясь в клубок рядом и уже почти засыпая. Видимо, он не привык бодрствовать в ночи. Лишь ещё немного сонных смешков, невнятных ответов и спустя пару минут юноша уже лежал на траве в полудрёме, держа Хёнджина за большую длань. Он мирно засыпал, прижав одну руку к себе. Ёнбок врастал в землю, травинки хватали его за тонкие запястья и тянули к себе, в волосы вплетались радужные цветы, грибы выращивали ограду вокруг, из груди прорастал гибискус. Его тихое дыхание, расслабленные глаза и хрупкое, нежное тело, что манило изгибами на траве, заставляли сердце бурно скакать, будто бежавшую галопом лошадь. Хёнджин касался не ладони владыки южной горы, а необычного, мягкого, нежного цветка вишни, что колышется на ветру и влечёт с первого взгляда, сам того не ведая. Второй рукой Хёнджин начал еле-еле, нежно поглаживать того по рукам и телу, будто убаюкивая. Мальчишка смог растопить хладнокровного юношу огоньками посреди леса, долькой мандарина, своей сущностью, сплетенной с органикой. И ещё чудностью. Сравнивать его с ангелом было бы слишком мелочно. Он — целый лес, вся природа, все растения. Волшебство сочилось от маленькой ладони сквозь пальцы Хёнджина. Он ощущал это. Приказ наставника и хладный заход в лес казались теперь абсолютно неправильными, их хотелось выбросить в овраг, будто бы легкую, сгнившую травинку. При очередном взгляде на совершенный, прекрасный лик, внутри всё снова затрепетало. Необъяснимо. Ранее Хёнджину были чужды некие нежные чувства: всё, что было похоже на любовь — физическое влечение. Руки также немного тряслись, а по телу разливалась мягкая волна, но её перехватывало иное чувство. Трепетание, желание раствориться в юноше целиком, скручивание в животе. Судьба-чертовка свела их, не ведая, чем то обернётся. С колотящимся сердцем, Хёнджин тихо оглянулся вокруг и сорвал малую герань. Дело глупое. Рвать цветы плохо, но для Ёнбока можно. Его пальцы едва коснулись рыжих локонов короткой стрижки, когда герань сама устроилась меж прядями. Хёнджин склонился над веснушчатым юношей, с сожалением рассматривая того. Его блестящие губы сильно манили. Нельзя. В сей час он безволен, лишь под защитой Хёнджина. Юноша на миг подался вперед, наклонив голову и прикрыв глаза, когда между ними осталась пара сантиметров, но тут же отвернулся, чуть сильнее сжимая ладонь в пальцах. Он запрокинул голову, вдохнул и снова взглянул на мирно посапывающего мальчишку. По-детски округлые черты лица, легкая улыбка и немного хитрый, добрый прищур даже во сне. Лучи солнца игрались с этим образом, действительно превращая его в волшебного, лесного фавна, что траву да цветы хранит в сердце своём. — Можешь счесть это за признание… Губы слегка коснулись нежной щеки, оставляя поцелуй и унося сладкий вкус веснушек с собой. Всё тело подрагивало, оно вдохновлено. Хёнджин в последний раз немалое время рассматривал прекрасного юношу, дабы позднее запечатлеть волшебный образ на холсте. Последний взор, последнее касание. Последняя любовь. Он с неохотой разорвал их пальцы и аккуратно положил руку Ёнбока на траву. Бабочки, солнце и влюбленность — всё, что тот оставил на прощание Хёнджину. Каждый шаг от юноши давался с большим трудом — тянуло возвратиться, разбудить его, поведать всё в лицо, поцеловать. Сейчас нельзя. Им суждено встретиться ещё. Хёнджин жмурился, поджимал уста и тиснул ткань рубашки. Хотелось рыдать от влюбленной муки в сердце. Эйфория, дольки мандарина и бабочки тихо кружились в теле. Он шёл всё дальше из волшебного леса, пока деревья по бокам расступались и молча спрашивали о влюблённости в их владыку. Он шёл и размышлял. Размышлял о их следующей встрече. Следующей встрече, когда он сорвёт букет полевых цветов, деревья сладко разойдутся, а лик мальчишки вновь предстанет пред ним. Тогда Ёнбок улыбнется, а сердце забьётся, как впервые. Тогда, в ответ на признание, Хёнджин услышит лишь о дружеской любви и не заметит обеспокоенный, жалостный взор.