Линии жизни

Шоë находит его в комнате, лежащим на кровати спиной к двери. Съежившийся комок, всем своим видом выражающий агонию крайней степени. Кагеяма-сан сказала, что это мигрень. – Давно у него не было такой сильной боли, – сказала она, когда открыла дверь. Стопка учебников, которую он принес с собой в сумке, оттягивает плечо. Нужно её куда-нибудь положить, пока не повредил себе спину или плечо, думает он, иначе потеряет всякую пользу для команды. Или он просто прикрывается мыслями о команде, на самом деле видя идеальную возможность, которой может больше никогда не представиться? Не так уж часто ему удается залезть в постель к своему парню, не боясь, что их поймают. Кагеяма-сан сказала, что уходит, но оставила остатки еды для Тобио (и Шоё, конечно), и чтобы они обязательно поужинали. В этот момент он уже бежал к лестнице, ведущей в комнату Тобио, но остановился и улыбнулся, и поблагодарил ее, думая о том, что воспользуется ее сыном, как только войдет в его комнату. Однако, увидя Тобио, Шоё задумался, готов ли его ворчливый парень хоть к чему-то. Казалось, ему действительно больно. Настолько, что он даже не услышал, как Шоё вошёл. А если и услышал, то не отреагировал. – Кагеяма? Комок невразумительно ворчит в ответ, что только подтверждает его последнюю мысль. Шоё дуется и бросает свою школьную сумку на стул. Весь свет в комнате выключен, а жалюзи опущены, несмотря на то, что сейчас всего четыре часа вечера. – Ты в порядке? – спрашивает он, приближаясь к тяжело дышащему нервному комку на футоне. – Уходи. Шоë игнорирует его и ставит колено на матрас, наклоняясь через гору одеял, чтобы наконец увидеть его после целого дня отсутствия. – Твоя мама сказала, что это мигрень. Я не знал, что они у тебя бывают, – говорит он. – И я не знал. Пока не встретил тебя. – Жестко! Реакция следует незамедлительно. Ладонь, такая же сильная, как и вся рука, частью которой является, тянет его на матрас, на Тобио, так что они оказываются грудью к груди, и прежде чем Шоë успевает даже шелохнуться, его переворачивают на спину, прижимая к матрасу и стене. Над ним в темноте нависает большое тело; плечи, которые обычно представляют собой идеальную прямую линию, сгорбились от дискомфорта. Шоë даже в темноте видит его хмурый взгляд и в любой другой ситуации рассмеялся бы, но Тобио открывает рот, и его голос звучит так хрипло и глубоко, что от него бегут мурашки по спине. – Заткнись, – говорит он, четко выговаривая каждое слово. – Если ты собираешься остаться, ты заткнешься. И, как жирная точка, это же большое, тяжелое тело плюхается на него довольно бесцеремонно и так резко, что из Шоë вылетает весь воздух. – Ты.., – хрипит он, – Ты слишком большой для этого, – жалуется он. Но его жалобы остаются неудовлетворенными. Крепкое мускулистое бедро вклинивается между ног Шоë, руки обхватывают талию, а теплая грудь прижимается к его. В то же мгновение комната начинает вращаться. Шоë мало что может видеть за спиной Тобио, но понимает, что вращается не комната, это головокружительное возбуждение накрывает его с каждым щекочущим выдохом на шее и ключицах. Тобио прижимается теснее, совершенно равнодушный. – Т-Тобио... – Я сказал, заткнись. – Да, но ты не можешь просто... Бедро между его ног намеренно прижимается сильнее. Шоë прикусывает язык достаточно сильно, чтобы пошла кровь, пытаясь подавить готовый сорваться с губ стон. Кагеяма ничего не говорит, только тихо, горячо дышит в шею Шоë. Он теплый, такой теплый рядом с ним и сильный. И он тяжелый, с рельефными мышцами, которые начал наращивать только сейчас, на третьем году обучения, и притом быстро. Кажется, будто он преобразился за одну ночь. Шоë не знает, завидовать или возбуждаться. – Ты в порядке? – спрашивает он, проводя пальцами по шелковистым черным волосам, таким коротким теперь. Шоë едва может за них ухватиться, что на самом деле обидно. Кагеяма фыркает. – Будет, – говорит он. – Лекарства? – Уже. – Хорошо. Они лежат в тишине, словно в маленьком пузыре, отделяющем их от остального мира. Нечасто Шоë может наслаждаться своим парнем так, так интимно. Он жаждет этого безумно, но как же тяжело, когда твоя любовь не одобряется всеми вокруг, когда сама мысль о том, что кто-то даже не в серьёз спросит, абсолютно ужасает. Они скрывались в кладовках и туалетах в течение последних двух лет, лишь изредка имея возможность разделить кровать, и даже тогда были нерешительны. В первый раз Шоë «случайно» завалился на футон Кагеямы в тренировочном лагере, было то в конце их первого года в Карасуно. Тогда люди смеялись над этим. Они думали, что это смешно, так похоже на Шоë, который спит так, словно за ним гонятся. Но после второго, третьего и четвертого раза люди начали шептаться. В конце концов, они привыкли к этому, как он предполагает. Или ему нравится так думать. Цукишима, Ямагучи и Ячи все еще дружат и с ним, и с Кагеямой, но Шоë не может избавиться от грызущего чувства, что они делают что-то не так. Не то, чтобы они сделали что-то вызывающее на футоне, Шоё слишком напуган для этого. Черт, даже просто поделиться этим было страшно. Но они это делали. Делились. Намеренно и часто. То было единственное время, и лагерь был единственным местом, где они позволили себе это. Дом Шоё был закрыт из-за бегающей повсюду любопытной Нацу, и его матери (благослови ее сердце) совершенно не заботящейся о чьем-либо личном пространстве. А дом Кагеямы... ну. Иногда, как сейчас, они делили постель. Когда Шоё приходил на ночевку, как назло, по какой-то причине запасной футон оказывался грязным, или порванным, или засиженным молью. Кагеяма-сан никогда ничего не говорила, и Шоë надеется, что она не застукала их. Шоë проводит ладонью между острыми выступами лопаток своего парня и физически чувствует, как тот расслабляется, прижимаясь к нему, так же, как слышит это в его вздохе. Все эти натянутые, напряженные мышцы размягчаются под рукой Шоё, как масло. Он улыбается. Кагеяма убил бы его, если бы узнал, что Шоё назвал приблудного бродягу в честь него, потому что он черный с голубыми глазами и всё время шипит на Шоё. А ещё потому что иногда, вот как сейчас, Кагеяма ведет себя как кот. Это действительно раздражающе мило. – Поспи еще немного, – говорит Шоë, согласный лежать и задыхаться, если это нужно, чтобы держать его вот так еще немного. Еще несколько месяцев, прежде чем Национальная сборная вырвет его из рук Шоë и увезет на обозримое будущее. (Пока Шоё не решит, что готов встретиться с ним на домашней площадке). Он вздыхает, чувствуя себя одновременно победителем и проигравшим, и закрывает глаза.

***

– Хината-кун. Он медленно ворочается, прижатый чем то тяжёлым. И ему жарко, так невыносимо жарко. – Хината-кун. Что-то в глубине сознания подсказывает ему, что он должен проснуться, но он не может заставить себя, когда ему так хорошо и тепло и окружающее его так приятно пахнет. – Хината-кун! Он резко просыпается и не сразу соображает. Дезориентированный, он оглядывается и обнаруживает, что все еще находится на том же месте, придавленный телом Кагеямы в его постели. Свет, проникающий из коридора, создает ореол вокруг головы Кагеямы-сан. Шоë не может видеть ее лица, скрытого тенью, и это выглядит пугающе. – К-Кагеяма-сан...! Это не то, чем кажется, клянусь... – Все в порядке. Я знаю, – перебивает она его. – А? Она слегка поворачивается, и этого достаточно, чтобы Шоё заметил странно знакомую улыбку. Едва заметную, непривычную на её лице. – Ты думал, я не замечу? Не такие уж вы и хитрые, как думаете, – говорит она. Шоë давится собственной слюной, но Кагеяма-сан невозмутимо продолжает. – Я ухожу и вернусь позже, чем предполагала. Планы изменились, понимаешь. Скажешь Тобио, когда он проснется? И убедись, что он что-нибудь съест! Его может снова тошнить, но все равно, я бы предпочла, чтобы он поел хотя бы немного. Шоë может только кивнуть, неловко глядя на нее с нелепо зависшими в нескольких дюймах над спящим Тобио руками. Она выпрямляется и поправляет жилет. – Ладно, тогда я пойду. Позаботься о нем, хорошо? Каким-то образом он чувствует, что в этой просьбе есть нечто большее, чем беспокойство за физическое благополучие ее сына в данный момент. Он снова кивает, чувствуя себя глупо, лежа там в помятой школьной рубашке и с беспорядком на голове. А потом от чувствует засохшую дорожку слюны на подбородке и жар еще больше заливает его лицо от чистого унижения. Это намного хуже, чем если бы она зашла, когда они занимались другими делами. Она улыбается ему, закрывая дверь. Шоë слышит стук ее каблуков по деревянной лестнице и скрип открывшейся двери, а затем захлопывающейся снова. Он не выходит из своей позы статуи, пока не слышит, как заводится и затем затихает вдали автомобильный двигатель. И только тогда он пытается подвигать бедрами в попытке освободиться, но это не сильно помогает. Пытается толкать тело сверху – безрезультатно, Кагеяма держит его в тисках. А когда он пытается поднять ногу, все, к чему это приводит, это усиливающийся до опасного уровня румянец, потому что он чувствует, что что-то касается его, наполовину твердое и длинное, и слишком знакомое. – Если ты продолжишь вошкаться, у меня встанет, – внезапно произносит грохочущий голос. Сердце Шоё отбойным молотком колотится в груди. – К-Кагеяма! – вскрикивает он, снова толкая его в плечи, стараясь не думать о том, что у Кагеямы встанет, или о чем-то отдаленно связанном с этим. Когда это не срабатывает, он прибегает к методичному разматыванию этих раздражающе сильных рук вокруг его талии, палец за пальцем, рука за рукой, пока успешно не переворачивает его и не выползает из смертельной хватки. Рубашка Шоё так помялась в борьбе, что задралась до середины туловища, одна пуговица теперь расстегнута, а воротник свободно свисает на одну сторону. Его брюки не в лучшем состоянии. Кагеяма просто растянулся на матрасе, невозмутимый, ленивый и бесящий. Шоё дуется на него, хотя Кагеяма этого не видит, а затем, когда он надулся вдоволь, смягчает выражение лица. Потому что ему так, так повезло. Он сидит так некоторое время. Наблюдает. Впитывает. Его глаза уже достаточно приспособились к темноте и света, проникающего через щели жалюзи, достаточно для того, чтобы видеть и восхищаться им, как следует. Так долго, как только может. Пока может. Сильная переносица, загнутые ресницы. Брови, у основания наклоненные вниз, даже когда он счастлив, и рот, который так же застыл в вечной недовольной гримасе. Шоё медленно обводит изгибы его лука купидона взглядом, впитывая каждую маленькую деталь, чтобы запомнить навсегда. Он хочет положить этот момент в карман и унести его с собой через океан. Рука Тобио все еще мягко лежит на его животе, там, где обвивала его раньше. Шоё поднимает ее и переплетает их пальцы вместе. У Кагеямы пальцы длиннее, толще и грубее. Сама кожа другая, изношенная за десятилетия упорной работы и самоотверженности. Его руки сейчас больше, чем были в первый год. Мужественнее. С выступающими венами и выраженной мускулатурой. Шоё всегда нравились его руки, но вот так, переплетенные с его собственными, они еще красивее. Он переворачивает ладони, не расплетая пальцев, так что большим пальцем другой руки может проследить линию жизни. У Кагеямы есть странная линия, идущая прямо поперек и образующая «x» или крест. Шоё никогда прежде не видел ничего подобного. Он расплетает пальцы, чтобы освободить обе руки и полюбоваться им. Чтобы повернуть и прижать свою ладонь к его и сравнить их руки. Чтобы проследить его костяшки и идеально ухоженные кутикулы. Чтобы запечатлеть все это на внутренней стороне своих век. Чтобы сохранить это навсегда. – Снова твой странный фетиш, – бормочет Кагеяма. Шоё пищит и слабо бьет его в грудь. Кагеяма смеется своим резким, хриплым смехом, уголки его глаз морщатся от движения, и это все еще вновинку. Морщинки вокруг глаз и губ. Шоё они действительно нравятся, потому что он знает, что сам их там создал. Вытравливал каждую из них по одной, мучительно. Тобио сам ему так сказал. – Я просто любовался твоими руками, извращенец. – Мг-гм. Ты «любовался» ими, верно. Он краснеет. В комнате Кагеямы действительно очень жарко. – Заткнись. Он выворачивается из хватки Кагеямы и перелезает через его распростертое тело, чтобы добраться до комода, где позволяет себе порыться в аккуратно сложенных рубашках в поисках чего-то более сносного, и тут же находит свою любимую. Футболка с глупой надписью “Vabo-chan”, которую Шоё подарил ему на их первое Рождество в качестве пары, и которую тот с тех пор регулярно носит. Она великовата для Шоё, спадает с одного плеча, обнажая часть ключицы и шею. Шоё знает, что Кагеяма любит эту футболку, а ещё он знает, что он любит ее на Шоё. Она достаточно велика для того, чтобы можно было позволить себе избавиться от штанов, что он и делает. Обеспечив себе комфорт, он перелезает через своего парня и устраивается в идеально сформированном “гнездышке”, которое Кагеяма оставляет для него рядом с собой. Они подходят друг другу, как кусочки пазла. – Твоя мама, кстати, нас видела, – наконец говорит он. Шепчет в темноту, будто ее может затянуть обратно в комнату, если слишком громко об этом сказать. Кагеяма фыркает. – Я так понимаю, ей было все равно. – Ты сказал ей? – Нет, черт возьми. Она сама догадалась, я полагаю. – Значит, ты единственный социально некомпетентный в своей семье? Кагеяма хватает его за голову. Шоё смеется, несмотря на жжение, и снова вырывается из его хватки. Вместо этого он садится на него верхом. – Значит ли это, что нам больше не нужно прятаться? – Нам изначально никогда не нужно было прятаться. Ты же знаешь, мне всё равно, что думают люди. – Это потому, что ты никому не нравишься, так что тебе нечего терять. – Как только меня перестанет шатать от боли, я задушу тебя теми самыми руками, которыми ты так восхищаешься, – говорит он высоким голосом, поддразнивая Шоё. Шоё нежно поглаживает его живот, будто вся боль там, а не в голове. Как он обычно успокаивает боль в животе своей младшей сестры. – Могу я что-нибудь сделать? Чтобы облегчить твою боль? Кагеяма улыбается, и это искренняя улыбка, та, которая снова заставляет эти милые маленькие морщинки показаться. – Ты уже, – говорит он. – Ты пропустил тренировку? – Я закончил так быстро, как только мог. Думал, вдруг ты умер или что-то типа того. Он не осмеливается дать волю трепету в животе от комментария Кагеямы. Вместо этого он наклоняется и целует его в грудь. – Я могу помочь тебе почувствовать себя еще лучше... если ты не против. Они никогда не заходили дальше быстрых дрочек в слишком публичных местах, но все это время он хотел пойти с Тобио дальше. Хотел так сильно, но не мог. Им все не предоставлялась идеальной возможности, а в те несколько раз, когда они были наиболее близки, он просто струсил. Но в этот раз он не струсит. Нет, если он может стать бальзамом от боли Тобио, просто находясь рядом, и это вдруг придает ему больше уверенности, чем что-либо прежде. Кагеяма мычит и дергает бедрами. – Что ты предлагаешь? – Позволь мне отсосать тебе, – выпаливает он. Глаза Кагеямы тут же распахиваются, и Шоё обеими руками закрывает свой предательский рот. Он уверен, что сейчас он красный, как тюльпан. Хорошо, что в комнате темно. – Что? – Не заставляй меня повторять это, – бормочет он из под ладоней, слишком смущенный, чтобы освободить губы, и все же слишком уверенный, чтобы отступить сейчас. – Ты хочешь? Шоё кивает, не доверяя себе, чтобы заговорить. Кагеяма вздыхает, но это не звучит сердито. – Просто... успокойся, ладно? Я не хочу, чтобы тебе было больно. – Мне не будет… – Ты так говоришь, но... Но это вероятно. Это вероятно, потому что Шоё хорошо знаком с размером члена своего парня на всех стадиях его возбуждения. Наконец он освобождает свои губы из тюрьмы рук. – Просто... обещай не смеяться надо мной. Если я буду плох. – Если? Шоё снова ударяет его, обиженно. – Ты не знаешь! Может, я натурал! Кагеяма ухмыляется, но улыбка мягкая. – Шоё, ты можешь просто потереться об меня локтем, и я кончу. Нет ничего, за что я мог бы посмеяться над тобой. – Фу. Отвратительно. – Заткнись, придурок. Я пытаюсь быть тактичным. Его смех вырывается с дрожащим выдохом. – Я знаю. Можно? – спрашивает Шоё, указывая на спортивные штаны Тобио. Они уже сползли с него от всех этих метаний и кувырканий, обнажая дорожку темных волос на упругом прессе. Его рубашка тоже задралась, как и у Шоё. Черная майка, потому что его парень – шлюха, судя по всему. Ну, Тобио не знал, что Шоё придет, но это не делает вид его рельефной груди, тонкой талии и сильных рук в этой дурацкой майке менее привлекательным для него. Он не удивлен тем, что находит, когда засовывает руку в штаны Тобио. Его вес и твердость знакомы Шоë, но мысль о том, что это скоро окажется у него во рту, немного пугает сейчас. Он скользит вниз с застрявшим в горле дыханием. Шоë уже чувствует головокружение, но не позволяет этому остановить его. Он мечтал, фантазировал об этом моменте с первого курса, и теперь его ничто не остановит. Даже внезапно пришедшая домой Кагеяма-сан. Кагеяма остается жутко молчаливым, пока Шоё гладит его один, два раза, наблюдая, как предэякулят сочится из кончика и вниз по костяшкам пальцев. Он едва может обхватить рукой основание и ему нужны обе, чтобы охватить его по всей длине. Это завораживает. Как даже эта часть Тобио может быть идеальной? Эта розовая головка и вены, и то, как идеально он реагирует на каждое действие Шоё, каждое прикосновение, даже на его легкое дыхание. Кагеяма выдыхает дрожащий, неровный стон и закрывает лицо руками. В другой раз Шоë привяжет его запястья к изголовью кровати, думает он, и тут же вздрагивает от собственных мыслей. Его мозги всегда вытекают из ушей, когда он с Кагеямой, и он ничего не может с собой поделать. Может быть, если вежливо попросить... Кагеяма ведь всегда был более мягок с ним, более покладист. Он никогда не понимал, почему? Когда на первом курсе люди презирали его, называли диктатором со стальным упрямством, почему Шоë так легко удалось сломать эту железную стену? Он проглатывает свою нервозность и лижет. Сначала длинной, медленной полосой по всей длине от того места, где держит его у основания, до самого кончика. Немного странно на вкус, но не так плохо, как он думал. Это ободряет. Кагеяма издает прерывистый, задыхающийся звук над ним, сильные бедра дергаются в пустоту. У Шоё мелькает мысль, что было бы неплохо так на нем ездить, вытягивая из Кагеямы эти звуки, пока тот не охрипнет и не покраснеет до самой груди. Но не сегодня. Не сейчас. – Ты такой горячий, – говорит Шоë, и он имеет в виду не только температуру его члена. Ему приходится очень широко открывать рот, чтобы вместить его, но одной этой мысли достаточно, чтобы заставил Шоë трахать матрас. Он не может взять его полностью в рот, насаживается примерно на половину, прежде чем срабатывает рвотный рефлекс, и Шоë приходится немного отступить. Это трудно. Шоë едва успевает сделать вдох-выдох между толчками, но он входит в ритм, и, судя по великолепным звукам, которые он извлекает из своего парня, что бы он ни делал, насколько бы неумело это ни было, это нравится Тобио. Это возбуждающе, следовать языком вверх по пульсирующей длине, нанося на воображаемую карту те же вены, с которыми так хорошо знакомы его руки, и получать за это вознаграждение в виде еще одного глубокого стона. Стоны Кагеямы такие сексуальные. И Шоë не требуется многого, чтобы заставить эти стоны звучать, чтобы заставить его бедра запнуться и потерять ритм. Шоë отстраняется как раз вовремя, чтобы дважды погладить его, прежде чем Тобио кончает, забрызгивая длинными белыми нитями всего себя и нижнюю губу Шоë. Это действительно сексуально, наблюдать, как он корчится от удовольствия, раскрыв рот. Челка Кагеямы падает назад, открывая зажмуренные глаза и нахмуренные брови. Он такой красивый. Шоë слизывает сперму с губы и обнаруживает, что это тоже совсем не противно. Он хихикает, поднимаясь вдоль тела своего парня, пока они не оказываются лицом к лицу, и Шоë проводит пальцами по его волосам и любуется его послеоргазменным выражением лица вблизи. Он ждет, когда Кагеяма придёт в себя и ухмыляется ему. – Я победил, - говорит он. Кагеяма рычит и переворачивает его на спину. Шоë может только смеяться, когда его шея подвергается атаке, но смех очень быстро переходит в стоны, когда губы Кагеямы становятся агрессивными и решительными, спускаясь вниз, вниз по его телу, пока не захватывают его соски. – Ты бесишь, знаешь это? – Это значит, что твоя мигрень прошла? Тобио наваливается на Шоë и захватывает его запястья над головой. – Так чертовски бесишь, – шепчет он и хватает его за подбородок для ошеломляющего поцелуя. Шоё все еще тверд, как камень, и Кагеяма знает это, потому что в следующий момент переворачивает его на живот. Вот так он может чувствовать весь вес Кагеямы на своей спине, прижатый к его заднице член, и на головокружительный момент он желает, молится, чтобы Кагеяма мог прочитать его мысли и заполнить его так плотно, чтобы он забыл собственное имя. Но он этого не сделает, потому что они об этом не говорили. Потому что это было бы слишком рано. И потому что, скорее всего, у Кагеямы нет нужных для этого вещей. Поэтому он будет удовлетворен рукой, заползающей в его нижнее белье. Пока что. Это одна из двух его самых любимых рук в мире, в конце концов. Мозоли, сила в них каждый раз заставляют его стрелять в матрас с долгим, протяжным стоном. – Бля, я люблю твои руки, – говорит он в подушку. Кагеяма фыркает откуда-то сзади, рука набирает скорость, губы оставляют мокрые поцелуи повсюду, куда могут дотянуться. – Я заметил, – говорит он и ведёт большим пальцем по головке так, как знает, сводит Шоë с ума. – Я хочу, чтобы ты, ха, был внутри, – задыхается он, полностью обезумев от удовольствия. Рука Кагеямы лишь немного замедляется, прежде чем снова набрать скорость. Возможно, даже большую, чем прежде. – Бля. Бля. Ты не можешь просто так такое говорить, Шоё, – стонет он ему в ухо. – Пожалуйста, – говорит он между сдавленными стонами. – Когда-нибудь. Желательно поскорее! Рука, не та, которая толкает его сейчас к финишной черте, находит путь к его заднице, и когда мозолистый палец касается его отверстия, это оказывается почти слишком для Шоë. Он теряет сознание, кончая, настолько опьяненный удовольствием, что едва слышит тихие слова. – Я сделаю для тебя все, что угодно. В конце концов они поговорят об этом.