Рубашка и слёзы

***

—Вить, бегом! —крикнул старший смены.       Мигалки скорых и пожарных машин, стоящих по близости со взлетно-посадочной полосой, ослепляли и раздражали даже привыкшие к авариям глаза медиков. Сирены и крики различного характера отвлекали, хоть врачи и старались не смотреть по сторонам. Но абстрагироваться было трудно, практически невозможно. Голоса людей, старающихся убежать как можно дальше от горящего самолета, что-то неприятно надрывали внутри, возвращая на несколько месяце назад. В тот самый вечер. Разница между сегодняшним днём и тем, что произошла тогда, была колоссальной. Но он её решительно не замечал, потому что не хотел замечать. Перед его глазами стояла мучительная картина неизбежности, страха и боли. И все эти лица, которые он сейчас видел, были так похожи на те, что смотрели на них на той дождливой дороге. Только теперь врач никого не знал, но, несмотря на это, чувствовал всю тяжесть положения на лицах, встречавшихся ему. —Я с Вами поеду. —голос незнакомого мужчины раздался где-то сбоку.       Рыков ничего не ответил, даже не повернул головы в сторону человека, от которого прозвучали слова. Старался быть увлеченным пациентом. А сосредоточиться ему было трудно, потому что мешало одно, но самое главное: не мог перестать распыляться. Перед глазами стоял не тот ужас, в который врачи попали, а картина бледного и изрезанного осколками лица жены при вечернем и дождливом свете московских фонарей. Прошло три месяца, а боль не отпускала. Каждый раз она возвращалась с новым страшным вызовом, неизбежно напоминавшем о катастрофе.       А катастрофа была настоящей. И в его жизни, и в Москве сегодня. Вызовы в главные аэропорты страны были не редкость, но на крушение самолета — из рук вон выходящее.       Уже в машине скорой, когда начали непосредственную работу над пациентом, Рыков обратил внимание на безымянный палец правой руки. Обручальное кольцо было запачкано так же, как и ещё недавно белая рубашка. Мысль о том, что сейчас испытывала жена человека, которому они пытались помочь, сделала больно. Наверняка ей уже все известно из новостей. И Павел сейчас понимал эту незнакомую женщину, как никто другой в мире. —Сообщите жене? —приглушено и неуверенно спросил старший смены, пытаясь понять: хотел бы он сам, чтобы ему о таком сообщили.       Сдавленный и надрывающийся голос что-то невнятно прохрипел. И в общем неразборчивом наборе звуков Рыков смог выдернуть из контекста только одно слово, вернее имя. Оля. И было в этот имени что-то неестественное. От чего врач успел отвыкнуть за те последние три месяца, что сейчас опять вставали перед глазами. Слышать от пациента имя своей жены(и его жены тоже, судя по всему) было невыносимо.       Лучший друг пациента, второй пилот, каким-то чудом оставшийся без серьезных травм, достал мобильный и, ещё раз нерешительно взглянув на окружающих его людей, набрал нужный номер, от которого было так много пропущенных. «Она уже все поняла» —промелькнуло в голове. Голос той самой Ольги дрогнул, когда с телефона мужа раздался чужой, но хорошо знакомый ей тембр. И в этот момент она действительно поняла. —Скажите жене, что мы в Склиф везем. —подсказал доктор, но уже через несколько секунд, обычно не решавших ничего в жизни, жена пациента отдаленно слышала страшные слова, —Черт, Витя, остановка!

***

—Сообщите, пожалуйста, —уже в дверях операционной попросил старший смены у хирурга, —как закончится операция.       Хирург кивнул, но по его взгляду и движению плечами, работники скорой могли понять, что будет непросто. —Пал Дмитрич, —обратил на себя внимание Ушаков, —думаете обойдется? —Не знаю, Вить. —в голосе старшего коллеги, который бы раньше обязательно сказал «обойдется», фельдшер слышал тот отголосок комы, в которой он находился, —Поехали, там вызовов ещё куча. —Не пойдешь в интенсивную терпению? —Рыков хмуро посмотрел на напарника, цыкнул и, чуть помедлив, ответил: «Вечером заеду».              «Объясни мне» —врач услышал дорожающий и неспокойный голос, повторяющий одну и ту же фразу несколько раз подряд. Слова были знакомы ему до боли. В тот ужасный вечер он спрашивал это у лучшего друга, у Кости: почему. Почему именно она, а не кто-то другой(хотя в глубине души Рыков понимал, что вопрос звучал иначе — «почему не я…»). И хуже, чем такое явное чувство несправедливости, сейчас ничего не было. По кожи побежали мурашки от мысли о том, что каждый день в стенах больницы такие же, как он, супруги стоят и думают о том же, что и он думал тогда. Рыков хотел подойти к незнакомой женщине и сказать ей что-то, но в последний момент он отдернул себя. Врачи вышли из приемного отделения.

***

—Объясни мне, —за спиной жены лучшего друга мужчина увидел врачей, с которыми сюда приехал; он переглянулся на секунду с фельдшером, и ничего приятного в этом не было, —почему Олег в операционной, а на тебе ни одной царапины? Валь, не молчи.       То, что он ей скажет и чем успокоит, пилот думал всю дорогу до больницы. Но сейчас подходящих слов, как назло, не находил. Все становилось бессмысленным и жестоким перед человеком, в глазах которого вся ситуация выглядела не катастрофой на взлетно-посадочной полосе, а личной трагедией в семье. Валентин начал рассказывать о том, что произошло в небе; что командир воздушного судна, её муж, сделал практически невозможное — посадил самолет в таких скованных условиях, спас жизни десяткам людей, отделавшимся травмами и ожогами. Но она его не слушала, и летчик быстро это понял. Ольге было все равно на то, кого спас её муж и что он конкретно сделал. Перед ней стоял вопрос лишь одной жизни, о которой она сейчас не имела ни малейшего представления. Врачи ей ничего объяснять не стали, сославшись на драгоценные минуту, играющие сейчас ключевую роль. И ничего, кроме слов друга семьи, Кораблёва не знала.       Руки её дрожали, так же, как и она сама. Слёзы выступали на глазах, и Валентин впервые за двадцать пять лет брака лучшего друга видел его жену такой. В движениях, словах и редких всхлипываниях Ольги прослеживалась та неизбежность, вероятность которой оба осознавали и так боялись. Она подняла голову на небольшой телевизор в приемном отделении и, поднеся руку с обручальным кольцом к лицу, замерла. Показывали кадры с места трагедии, и среди огромной толпы пассажиров, сотрудников аэропорта и медиков Ольга увидела ту единственную волнующую её фигуру пострадавшего пилота, которому утром застегивала пуговицы на рубашке. Кораблёва пошатнулась, и, заметив это, Валентин попросил выключить этот кошмар, который до сих пор стоял пред его глазами. Но ей этого не надо. Потом будет ещё больнее. —Я говорила, что ваша чертова авиация ничем хорошим не закончится? —сев на железную лавку и закрыв лицо руками, практически шепотом сказала ему Ольга, —Я же просила тебя поговорить с Олегом насчет пенсии. —Оль, кто же знал, что такое произойдет? —протянув ей стакан холодной воды, нерешительно вздохнул пилот, —Олег не дал самолету на Москву рухнуть. Он пилот от Бога. —Молчи. —голос её сорвался, и Ольга сделала жест рукой(к которому она привыкла по роду деятельности), —Слышать не могу про ваши самолеты.       Молча они сидели достаточно долго, пока на телефон летчика не поступил звонок от руководства, требующего немедленной явки в аэропорт на беседу с уполномоченными органами. Несколько раз спросив Ольгу точно ли она справится тут одна, он с тяжелым сердцем вышел из больницы, дожидаясь от нее звонка.

***

      Уже поздним вечером, сдав такую тяжелую смену, которая так больно сегодня ударила в самую его суть, Рыков вернулся в больницу. Вернулся к жене. Впервые за весь день он вспомнил о неутешительных словах лечащего врача(«Вы должны принять решение»), и на сердце стало ещё тяжелее, чем было несколькими часами ранее. Смотря себе под ноги, он краем глаза заметил силуэт женщины, от которой днём услышал свои же собственные слова погибающей надежды. Почему? Это был мучивший их обоих вопрос. И ответ на него нигде отыскать было нельзя.       В руках почерневшей за несколько часов от горя женщины была белая рубашка, которую она так бережно и нерешительно сминала. Она смотрела на какой-то определенный участок ткани и пыталась отыскать маленькую нить, соединившую бы её с мужем вновь. С одной стороны от нее лежали другие его вещи. И врач понял сразу, что произошло, хоть ему и не позвонили. —Соболезную. —опустившись рядом с ней, тихо сказал Рыков. Женщина ему слабо кивнула, не отрывая глаз от рубашки. —Утром ему на воротнике след помадой оставила. —напряжено усмехнулась Ольга, хмурясь и чувствуя слезу на своей щеке, —Он ворчал на меня, а я сказала, что теперь вместе с этим следом буду всегда рядом.       Кораблёва, поняв, что разговаривает с незнакомым мужчиной о самом дорогом, что было у нее, поспешила вытереть слёзы. Она выпрямила спину и натянулась, как струна, которая находится на грани. И врач её понимал. —Последнее, что произнес Ваш муж, это Ваше имя, Ольга. —лицо её нервно дрогнуло, и слеза вновь сорвалась с ресниц, —Я врач скорой. —Врач… —задумчиво протянула за ним Кораблёва, —Скажите мне, много народу погибло? —Насколько мне известно, без жертв, только пострадавшие. —сказав это, он увидел, как она передернула бровями, и пожалел о форме ответа, —Пилоты сделали невозможно.       Слово «муж» он избегал целенаправленно. Потому что сам не переносил, когда о его безжизненной Ольге говорили в контексте жены. Было слишком больно. —Это для вас он пилот, —женщина наконец подняла глаза на собеседника, не стараясь уйти от него, как делала всё это время, —а для меня это был муж.       На слово «был» она ударила особенно. И Павел почему-то подумал, что про свою жену он так никогда сказать не сможет. —Муж, которого я любила, которому ребёнка родила. Я жить не знаю, как без него. —её шепот был ужасно знакомым. Таким же, как и его собственный в палате жены, —А вы говорите: «пилот». —Я вас понимаю. —Кораблёва зажмурилась, решительно подумав, что понять это невозможно, —Мы с женой в аварию попали. Мне ничего, а она в коме, и врач говорит, что никакой надежды. А вчера мне предложили её отключить. —Вы согласились? —в её голосе он услышал ноту презрения, и Рыков неоднозначно помотал головой, —Я бы отдала все жизни, которые сегодня спас мой Олег, только чтобы он остался жив.       Рыков на время задумался и хотел еще что-то добавить, но в приемном отделении появилась высокая заплаканная девушка, выдавившая из себя убитое «мама». Врач понял, что его уже тоже ждут.

***

Это было вчера

Мой след на рубашке

За который ты так нелепо бурчал

Твой китель, и наш медальон под рубашкой

Я думала он от всего тебя сберегал

Но я ошибалась,

Остыла постель, остыл и твой кофе,

Который готовили мы по утрам

Нет больше смысла, но вижу твой профиль

Мелькает в квартире у нас по углам

И слёзы рекою стекают к ногам

Сижу над рубашкой, не верю словам

Не верю начальству, не верю тебе,

Что больше не встречу любовь на земле

Как так ты оставил меня

Раньше срока, в тени злополучного дня

И что теперь делать? Не знают ответ

Храню на груди наш с тобой амулет.