На кончиках зубов

             Из-за чего всё это началось? Ревность. Глупая, всепожирающая ревность Шадоу. Ванилла слишком часто говорил о других. О своих друзьях. О тех, кто "ждёт его", "нуждается в нём". Слишком часто смотрел в сторону света, тогда как Шадоу всегда был тенью. И — самое болезненное — слишком часто говорил "нельзя", когда речь заходила о них двоих. "Нельзя так смотреть." "Нельзя так прикасаться." "Нельзя..." "Нельзя..." "Нельзя..."       Эти слова врезались в память, словно осколки, пока однажды не стали невыносимыми. И всё-таки, несмотря на страх, несмотря на боль, несмотря на раз за разом ломающиеся обещания "больше не возвращаться", Ванилла опять оказался здесь.       В их комнате.       Или, вернее сказать, был сюда затащен. Шадоу не дал ему исчезнуть на этот раз. Они оба причинили друг другу слишком много боли. Шадоу — ядовитыми словами, клейкой, удушающей тенью своего обожания, запретами, ревностью, укусами, от которых невозможно оправиться. Ванилла — холодом, молчанием, отстранённостью, тихим "нет", которое раз за разом резало сердце сильнее, чем любой кинжал.       Здоровые отношения? О, нет. Это никогда не было про них. Это было про зависимость. Про жажду. Про тягу сильнее страха. Про то, что рвёт изнутри, но без чего они оба уже не могли дышать. И сейчас — в тишине их общей комнаты, в затхлом запахе недосказанных слов — они стояли друг напротив друга, как два воина перед последней схваткой.       Здесь их никто не услышит.       Здесь нельзя было соврать.       И нельзя было сорваться.       Но они уже сорвались.       Ванилла стоял у стены, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки. Его дыхание было тяжёлым, рваным — как будто каждое вдыхаемое слово могло стать последним.       Шадоу — напротив. Близко. Опасно близко. Он стоял, наклонив голову, как зверь, принюхивающийся к запаху крови. На губах — опасная полуулыбка. А в глазах — не только ярость, но и обида, разъедающая изнутри. — Тебя не было так долго, Нилли, — голос его был низким, шелестящим, как змеиный шёпот. — Ты снова уходишь, как будто я — ошибка. Будто я — твоя болезнь.       Ванилла дрогнул. Он стиснул зубы, не поднимая глаз. — Я... Я не хочу причинять тебе боль, — выдохнул он наконец, но слова звучали слишком тихо, слишком жалко.       Шадоу ухмыльнулся шире, яростнее. Он шагнул ближе, настолько, что Ванилла почувствовал его жар, почти услышал биение его бешеного сердца. — Не хочешь? — хрипло переспросил он. — Ты причиняешь мне её одним своим существованием.       Словно ветер за стенами усилился, дрожащее эхо ударило в окна. Словно само пространство напряглось в ожидании. Ванилла сжал кулаки ещё сильнее. — Ты причиняешь мне её тоже, — тихо бросил он, поднимая глаза.       Их взгляды скрестились — вспышка молнии между двумя обнажёнными нервами. На миг всё вокруг исчезло: стены, потолок, прошлое, будущее. Остались только они. Два сломанных создания, без памяти о том, как быть осторожными. — Тогда, — Шадоу наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись, — давай уже добьём друг друга, Нилли. Раз уж мы так хороши в этом.       Он схватил его за запястье. Резко. С отчаянной, безумной нежностью, за которой всегда скрывалась тьма. И вот тут... Вот тут случится то, к чему всё вело. Его пальцы — острые, почти когтистые, с отполированными воронёными ногтями — сжали запястье Ваниллы слишком резко. Слишком сильно. И в следующее мгновение на тонкой, бледной коже выступила алая капля крови. Тонкая, чистая, словно первый лепесток розы в рассветной темноте. Время, казалось, остановилось. Шадоу замер. Его грудь судорожно поднялась. Глаза — тёмные, глубокие, сверкающие, как бездна, полная звёзд — расширились.       Он смотрел на кровь так, как смотрят на чудо.На доказательство чего-то невозможного и святого. И потом... медленно, беззастенчиво... он усмехнулся. Той самой хищной, изломанной усмешкой, которая всегда обещала беду. — Нилли, Нилли, Нилли... — пропел он сладко, как змей, соблазняющий невинного. — У меня под кожей мрак, а у тебя... такое красное, живое золото.       Не отводя взгляда, он медленно склонился и провёл горячим, влажным языком по тонкой полоске крови на запястье Ваниллы. Слизнул её с почти неприличной, нарочитой нежностью, словно вкушая запретный плод. Ванилла дёрнулся — непроизвольно, рефлекторно. Но не вырвался. Не убежал. Он стоял, напряжённый, растерянный, как олень перед машиной: сердце колотится в горле, дыхание сбивается, но ноги — словно приросли к месту. А Шадоу, ощущая этот сладкий страх, скользнул губами выше. Целовал его руку медленно, одержимо — от запястья до локтя, потом дальше, до плеча, оставляя невидимые ожоги своим прикосновением.       На его лице было выражение... Болезненного, почти религиозного обожания. Он шептал сквозь поцелуи, на выдохе, как тайну, что нельзя было держать внутри: — Как прекрасно... как прекрасно, что ты живой.       И его голос дрожал.       Не от слабости — от силы чувств, которая уже не умела притворяться чем-то приличным.       Ванилла едва дышал. Каждое прикосновение Шадоу было как удар током: горячим, дерзким, разрывающим всю его аккуратно выстроенную сдержанность на кровоточащие клочки. Он чувствовал, как губы Шадоу двигаются по его коже — лениво, мучительно нежно — и кровь приливала к щекам, к ушам, к сердцу, которое стучало так громко, что, казалось, его могли услышать даже стены этой комнаты. Его пальцы дрожали. Он хотел оттолкнуть Шадоу. Хотел — и не мог. Ноги не слушались. Воля таяла. Шадоу словно чувствовал каждую слабую нить его сопротивления. И тянул, тянул их с мягкой жестокостью, с почти наслаждающимся садизмом. — Такой покорный, когда дрожишь, Нилли, — прошипел он у самого уха, осыпая мочку резкими, требовательными укусами. — Где же твоя святость сейчас, мм?       Он усмехнулся низко, и прижал Ваниллу к стене. Грубо, властно, как зверь. Ванилла издал слабый, сдавленный звук — не то вздох, не то стон — когда холод каменной стены впился ему в спину. Шадоу, не давая ни мгновения на обдумывание, продолжил: кусал его шею, чуть выше ключицы; оставлял зубами следы вдоль нежной кожи, словно хотел запомнить его вкус до последней крупицы. И каждый укус был обещанием: ты мой, ты живой, ты здесь. Ванилла судорожно вцепился пальцами в ткань на груди Шадоу — не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы удержаться на ногах. Он не сопротивлялся. Он сдавался. Тихо, безмолвно, страшно — и не менее страшно прекрасно.       Шадоу поднял голову, чтобы посмотреть ему в глаза — и в его взгляде бушевал целый шторм: одержимость, голод, нежность, которую он даже не пытался прятать. — Моё сладкое, глупое чудо... — прошептал он, и губы его снова опустились на кожу Ваниллы, оставляя ещё один след, ещё одну невидимую клеймо.       Шадоу будто сломало. Он больше не танцевал на грани приличия — он пересёк её, растоптал и даже не оглянулся. Пальцы его скользнули по шее Ваниллы — нежно, почти вкрадчиво — и вдруг сомкнулись крепко, будто он боялся, что тот исчезнет. — Нилли... — голос его был низким, срывающимся, хриплым от слишком многих чувств сразу. — Ты сводишь меня с ума.       И прежде чем Ванилла успел хоть что-то ответить, Шадоу резко впился зубами в нежную кожу у основания шеи. Не просто прикусил — вцепился с такой силой, что оставил тонкую, дрожащую линию крови. Ванилла ахнул — звук вырвался сам собой, рвано, приглушённо. Его пальцы судорожно сжали ткань одежды Шадоу. Но он не оттолкнул его.       Наоборот — его тело выгнулось к нему навстречу, как цветок к солнцу. Горькому, обжигающему солнцу. Шадоу издал низкий, почти звериный звук — смесь удовольствия и торжества. Он не остановился. Он продолжал — кусал его ниже, оставляя целую цепочку крошечных, кровавых меток вдоль шеи и плеча. И каждую рану он тут же зализывал — горячо, жадно, до одурения сладко. — Смотри на меня, — прорычал он, отрываясь от его кожи лишь на секунду. — Я хочу видеть, как ты горишь.       И Ванилла подчинился. Он поднял на Шадоу взгляд — глаза огромные, затуманенные, полные страха и... чего-то ещё. Того самого, что заставило Шадоу окончательно потерять остатки контроля. — Вот он ты... настоящий, — прошептал Шадоу, проведя языком по новой ране. — Мой святой, весь в крови, весь для меня.       Его руки скользнули вниз, по бокам Ваниллы, притягивая его ближе, сильнее, жаднее. Ванилла отвечал — неловко, прерывисто, но отвечал. Он позволил пальцам скользнуть вверх по спине Шадоу, почти нежно, почти робко. И это стало для Шадоу последней каплей. Он прижал его к стене так, что между ними не осталось ни миллиметра пространства, жадно ловя его губы — в поцелуе даже, требовательном и болезненно-сладком. В этом не было логики. Не было разума. Только пульсирующее, безумное чувство, в котором растворялись оба.       Шадоу, всё ещё дрожа от дикого наваждения, наконец осознаёт, что больше не может просто прикасаться — ему нужно больше, ближе, глубже. Он почти срывает с Ваниллы одежду — резким движением, которое выдаёт не ярость, а отчаянную страсть. Ткань цепляется за его плечи, застывая в моменте, словно сопротивляясь последнему барьеру между ними — но Шадоу не даёт шанса передумать ни себе, ни ему. Ванилла цепляется за него, задыхаясь — но не в протесте. Его глаза затуманены, его губы приоткрыты в беззвучном зове.       Страх растворяется где-то на фоне — остаётся только пульс, бешено стучащий в ушах, и странная, непривычная сладость предвкушения. Шадоу, на секунду замерев, смотрит на него — такого беззащитного, открытого — и что-то в нём трескается, крошится, рассыпается прахом. Его пальцы — всегда острые, цепкие — становятся осторожными, почти ласковыми. Он касается Ваниллы так, будто боится, что тот исчезнет — скользит ладонями по его бокам, по обнажённой коже, оставляя невидимые метки принадлежности.       Тихий, сорванный стон вырывается у него, когда Шадоу, наконец, прижимает его к себе — так, как будто хочет впитать его в свою душу. — Мой святой... мой проклятый рай... Ты принадлежишь мне, Нилли. Всегда. Даже если мир сгорит к чертям.       Ванилла обнимает его в ответ. Неуверенно сначала — будто не веря, что имеет на это право. А потом — крепче, горячее, всем своим существом, как будто сам боится упустить этот миг. Тонкая дрожь пробегает по его телу. Но в его жестах нет страха — только желание, только неизбежное принятие.       Шадоу хватает Ваниллу за талию, двигаясь резко, жадно, и почти бросает его на кровать. Пружины скрипят под тяжестью их тел. Шадоу тяжело дышит, прижимаясь коленями к бокам Ваниллы, нависая над ним, будто зверь над своей добычей. Пальцы скользят по его груди, царапая кожу, оставляя еле заметные красные дорожки. Он наклоняется — зубы снова находят шею Ваниллы, оставляя на ней крошечные кровавые росчерки. А Ванилла не отталкивает его. Наоборот — тянет к себе, цепляясь за волосы Шадоу дрожащими пальцами. Его глаза блестят от слёз, но в них — ни страха, ни сомнений. Только чистое, невыразимое желание быть ближе. Одежда начинает падать, слой за слоем, между поцелуями, укусами, шёпотом на грани безумия. Шадоу практически рвёт одежду Ваниллы, не заботясь о сохранности ткани. А сам Ванилла, впервые, скользит руками под рубашку Шадоу, стягивая её с него неторопливо, с благоговейной жадностью.       Их кожа касается друг друга — горячая, дрожащая, живая. — Скажи мне, Нилли... Скажи, что ты мой. — Я... всегда... был.       Они тонут в этом прикосновении, в этом слиянии тел и сердец, забывая, где кончается один и начинается другой. Шадоу дрожит от переполняющего чувства — смесь ярости, любви и дикого страха потерять его снова. Ванилла цепляется за него, позволяя себе, наконец, упасть в бездну, где нет ни правил, ни страхов. Ткань падает на пол. Дыхания сливаются. Сердца бьются в одном ритме. Их прошлое, настоящее и будущее сплетаются в одно целое на этой истертой кровати, ставшей снова святыней их боли и любви. Иногда истинная святость — это не отказ, а умение сгореть в объятиях собственного греха.       Внезапный порыв силы — Ванилла, дрожа от переполняющих чувств, меняет их положение. Он резко опрокидывает Шадоу на спину, сбивая дыхание обоим. Теперь он нависает над ним, словно охотник над пойманной добычей. Теплые, почти небрежные пальцы скользят по обнажённым ногам Шадоу, вызывая судорожные вздохи. Он оставляет мягкие, влажные поцелуи на нежной коже. Каждый новый поцелуй ложится всё ниже, всё ближе к той грани, где дыхание перехватывает. И вдруг, ведомый инстинктом, Ванилла кусает внутреннюю сторону бедра Шадоу — достаточно сильно, чтобы оставить след.       Шадоу вскидывает голову, хрипло смеясь, но в его смехе — стон удовольствия. Он выгибает спину, подставляясь под каждое новое прикосновение, а глаза сияют безумием. Ванилла полностью теряет осторожность. Его язык медленно скользит вверх по бедру Шадоу, оставляя дорожку влажных поцелуев. Руки скользят по его бокам, затем вверх — к изящной талии и дальше. Он ловит его запястья и прижимает к постели, обезоруживая, подчёркивая свою власть. Пьюр почти дрожит от силы своего желания, от того, как естественно теперь властвовать над тем, кого прежде он так боялся коснуться.       Шадоу сдаётся, но не без игры. — Вот он какой, мой сладкий святой... Кусаешь сильнее, чем я думал... Ещё, Нилли, не смей останавливаться... — хохочет Милк низко и глухо. А глаза его закрываются, губы приоткрыты в беззвучных стонах.       Ванилла, ободренный пьянящим порывом новообретенной страсти, не торопится смазать пальцы слюной, скопившейся во рту. Он не торопится, дразняще кружа вокруг входа в самое интимное место Милка, прежде чем медленно, мучительно погрузит палец внутрь, чувствуя, как бархатное тепло сжимается вокруг пальца. Он двигает вторым пальцем рядом с первым, осторожно, с любовью, как будто у него было все время в мире, чтобы подготовить тело Милка к его предстоящему обладанию. Его свободная рука очерчивает контуры груди Шадоу, его ребер, его живота, фиксируя в памяти каждую впадину и изгиб. Он наклоняется, чтобы прижать открытые губы к поцелуям уязвимой кожи шеи и ключицы Милка, его зубы скользят и покусывают, оставляя цветущие следы на своем пути.       Шадоу выгибается под ним, низкий, гортанный стон срывается с его губ. — Нилли... — Он потерял дар речи, потерялся в ощущении прикосновения Ваниллы, в чувстве того, что он так всецело и полностью желан. — Тссс, я знаю, — успокаивает Ванилла, его горячее дыхание касается уха Милка. — Я точно знаю, что тебе нужно, моя любовь       Его пальцы трут твёрдые круги на этом особом месте внутри, заставляя Милка видеть звёзды. Ванилла пьет каждое мгновение, каждый дюйм раскрытой кожи, каждый бездыханный звук, срывающийся с губ Милка. Он пьян от своей любви, опьянен властью, которую он имеет над этим могущественным существом, превращенным в извивающийся, умоляющий беспорядок.       Наконец, он считает, что Милк готов, и быстрым, уверенным движением заменяет пальцы на горячую, твердую длину своего члена. Он погружается в тело Шадоу с тихим стоном, останавливаясь только тогда, когда он полностью входит внутрь. — Чёрт!.. Нилли, — вздыхает Милк, его голос благоговейный. — Я люблю тебя... Я так сильно тебя люблю... — Я тоже, моё сердце, — клянется Ванилла и начинает двигаться.       Его любовные ласки медленные, чувственные, каждый толчок размеренный и обдуманный. Он хочет смаковать каждую секунду, продлить этот идеальный момент единения как можно дольше. Его губы не перестают двигаться по коже Шадоу, его руки не перестают исследовать и ласкать. Потерявшись в ритме, потерявшись в ощущении того, как их тела становятся единым целым, они вместе достигают вершины наслаждения, достигая сокрушительной, душераздирающей кульминации, которая заставляет их обоих задыхаться и дрожать от ее силы. Это, во всех смыслах этого слова, высший акт любви и преданности. Высшее притязание двух душ, сплетенных в одну. Высшее обещание вечности, сейчас и навсегда.       Бёдра Ваниллы начинают двигать с нарастающим пылом, его толчки становятся сильнее, настойчивее. Он поднимает ногу Милка выше по бедру, меняя угол, позволяя ему входить невероятно глубже в гостеприимное тепло. Непристойный звук шлепка кожи о кожу разносится эхом по комнате, прерываемый симфонией их совместными стонами.       Шадоу извивается под ним, его руки сжимают простыни, его спина выгибается, чтобы принять Пьюра еще глубже. — Сильнее, — рычит он, его голос грубый и рваный. — Трахни меня сильнее, Пьюр!       Ванилла подчиняется, снова хватает запястья Милка и прижимая их над головой. Он раздвигает ноги Шадоу шире, нависая над ним, а его глаза прожигают Шадоу с дикой интенсивностью. Член вонзается в простату Милка с безжалостной точностью. Шадоу кричит, его тело сводит, его член пульсирует между ними, нетронутый и истекающий. Но Ванилла не останавливается. Он не может остановиться. Движимый первобытной, отчаянной потребностью обладать каждым дюймом Милка, чтобы заклеймить его душу, он трахает его с дикой страстью. Изголовье кровати ударяется о стену, каркас кровати зловеще скрипит, но он все равно не останавливается. Он теряется в жаре, в крепком объятии тела Милка, в эротическом звуке криков Шадоу.       Милк вонзает зубы в плечо Ваниллы, кусая до тех пор, пока не почувствует вкус крови. Медный привкус только разжигает похоть Ваниллы. Он хочет чувствовать зубы Милка, его когти, его ногти — он хочет носить на своей коже отметины, быть заклейменным как Милк так же основательно. И Шадоу делает именно это, царапая ногтями спину Ваниллы, оставляя после себя злобные красные рубцы. Он вонзает зубы в каждый дюйм открытой кожи, до которого может дотянуться, посасывая, кусая и облизывая, пока не удостоверится, что оставит синяк. Его тело горит, горит лихорадкой, которую может успокоить только прикосновение Ваниллы. — Я близко, — шипит Ванилла, его толчки становятся беспорядочными, когда он гонится за своим удовольствием.       Шадоу стонет, кусая свои губы в кровь, когда его оргазм обрушивается на него, его член извергается между их потными телами. Густые, горячие нити спермы брызгают на живот и грудь Ваниллы, и тело Милка сжимается. Ощущение слишком сильное, слишком интенсивное, и с мычанием Ванилла следует за своим возлюбленным через край.       Ванилла тяжело дышит, его тело всё ещё трепещет от накативших волн. И вдруг, будто в порыве безумия, он наклоняется — резко, жадно, бесцеремонно — и захватывает губы Шадоу в поцелуй, тёмный, требовательный, почти хищный. Он облизывает его губы, целует глубоко.       Когда Ванилла наконец отрывается от него, тяжело, как от сладкого наваждения, реальность обрушивается на него всей своей пугающей тяжестью. Липкая каша их тел, капли пота и слизи, скользящие по коже. Перемазанное удовольствие, застывшее на каждом сантиметре. И чувство — дикое, дикое чувство — как будто его разметало на части изнутри. Щёки Ваниллы вспыхивают кроваво-алым, будто кто-то вылил на него ведро пламени. Его глаза — большие, полные ошеломления и стыда — бессильно смотрят в пространство, не находя точки опоры.       Он резко сдёргивается с Шадоу, оставляя на его коже дорожку остывающего тепла, и садится на край кровати — голый, сбитый с толку, дрожащий. В этом смятении он выглядит непристойно прекрасным: раскрасневшийся, растрёпанный, полураскрытый, словно только что сорванный с ветки тяжёлый плод. Совершенно разбитый. Совершенно порочный.       И — в этот миг — совершенно живой.       Шадоу лениво раскинулся на измятой постели, тяжело дыша, глаза блестели каким-то безумно-счастливым светом. Его тело ещё дрожало в легких конвульсиях остаточного наслаждения, а на губах расползалась широкая, опасная улыбка. Он выглядел так, словно только что сжёг весь мир — и не пожалел ни на секунду.       Ванилла сидел на краю кровати, опустив голову, как будто пытался унять внутри ураган. Его спина дрожала, дыхание было прерывистым. Его волосы сбились в хаотичные пряди, кожа горела там, где всё ещё ощущались прикосновения Шадоу — зубы, пальцы, язык. — О, Нилли, — протянул Шадоу, голос его был бархатным, хриплым и до ужаса довольным. Он приподнялся на локтях, наблюдая за Ваниллой с ленивым интересом, будто рассматривая новое произведение искусства, созданное его же собственными руками. — Ты выглядишь так, будто только что проиграл войну... а ведь на самом деле ты победил, глупыш.       Ванилла резко вскинул на него взгляд — в глазах смешались растерянность, негодование и что-то куда более опасное: желание. Его губы были приоткрыты, пухлые после поцелуев, а щеки полыхали.       Шадоу хмыкнул, поднимаясь медленно, грациозно. Он подполз ближе, небрежно задевая коленом ногу Ваниллы. — Смотри на себя... — промурлыкал он, ухмыляясь нагло. Его рука протянулась и мягко провела пальцами по вспотевшей спине Ваниллы, оставляя там дорожку мурашек. — Прекрасный, трепещущий Нилли. Моё маленькое сокровище греха.       Ванилла шумно вдохнул, будто хотел что-то сказать, оправдаться, возразить... но слова увязли в его горле. Он просто сидел, позволяя Шадоу изучать его каждым взглядом, каждым жестом, каждым хищным прикосновением. — И что же теперь? — шепчет Шадоу. Его губы почти касаются уха Ваниллы, его дыхание обжигает. — Побежишь? Снова скроешься под своей маской святоши? Или останешься и признаешь, что ты мой?       Он специально произносит последнее слово особенно мягко, особенно ядовито-сладко, чтобы зацепить. Чтобы загнать под кожу. И в этот момент, в этом разбитом, измученном, прекрасном молчании, в единственном взгляде — они понимают: бежать уже некуда.       И в этот момент, в этом разбитом, измученном, прекрасном молчании, в единственном взгляде — они понимают: бежать уже некуда.       Тишина словно тянется меж ними, тяжёлая, липкая, сладкая, как патока на обожжённых пальцах. Ванилла, весь дрожащий от внутреннего шторма, всё-таки тянется — робко, почти болезненно — к нему.       К нему, к своей беде.       К нему, к своей гибели.       К нему — к своей единственной, безумной правде.       Тёплая ладонь скользит по запястью Шадоу, скользит выше, по локтю, по плечу, медленно, как будто в последний раз. Пальцы дрожат, но не от страха — от желания. Он гладит его, как что-то драгоценное, как что-то страшное, что вот-вот может исчезнуть. И целует — тихо, умоляюще, без защиты — целует в уголок рта, где ещё прячется лукавая улыбка.       А Шадоу только смеётся. И в ответ его когти впиваются в спину Ваниллы, оставляя тонкие, горячие царапины. Каждое прикосновение — как вспышка боли, как клеймо. Каждый вздох — как сплетённый в узел стон. Ванилла не отстраняется. Он, наоборот, только сильнее прижимается, словно стремится утонуть в этом безумии.       Шадоу шепчет ему в самое ухо, голос скользит по коже, как лезвие: — Мы добьем друг друга, Нилли...       И Ванилла только закрывает глаза, отдаваясь на волю этой тихой катастрофе, что разгорается между ними. Так они и остаются — переплетённые, исцарапанные, измазанные в страсти и в боли.       Два обломка одной рухнувшей мечты.       Два безнадёжных существа, нашедшие друг друга в мире, где нет прощения.