Дракон без неба

Весна в Лотосовом Пруду пришла рано в этом году — вода уже тянулась к солнцу мягкими бликами, цветы расцветали в ярком беспорядке, а в воздухе витала свежесть. Но сердце Цзян Чэна не знало весны. Он сидел, согнувшись, в углу своей комнаты, прислонившись к деревянной балке, и в его глазах отражался холод. Где-то за стеной доносился смех — звонкий, мальчишеский, небрежный. Вэй Усянь. Он снова веселится с Яньли. Снова болтает с отцом. Снова получает всё, не прилагая ни малейших усилий. Цзян Чэн стиснул кулаки, ногти впивались в кожу. — Почему… — прошептал он. Он тренировался с утра до вечера, выполнял всё, что говорил отец. Он следовал уставам, соблюдал традиции, совершенствовался в мастерстве меча, а в итоге оставался в тени чужого ребенка, которого приютили из жалости. Он — родной сын. Почему отец не видит его? --- Вечером, когда солнце уже утонуло за склонами, раздался негромкий стук в дверь. — Чэн’эр? — голос был женским, строгим, но с неожиданной мягкостью. Он молча подошёл к двери. Мать стояла в проеме — одетая в лавандовый ханфу, с холодным лицом и прямой осанкой. Но что-то в её глазах дрогнуло. — Пойдём, — сказала она тихо. Они прошли к реке. Тихий шелест воды сопровождал их. Мать села на гладкий камень, кивнула ему — садись.— и Цзян Чэн присел рядом. И вдруг она обняла его. Не так, как Яньли или Вэй Усяня, нет. Её объятие было крепким, будто защитным. Как будто она боролась с собой, чтобы показать хоть каплю чувства. — Ты мой сын, — прошептала она. — Ты — всё, что у меня есть. Без него, — она имела в виду мужа, — нам будет только лучше. Он молчал. Потому что знал, что каждую ночь она ругается с отцом. Он слышал, как она кричит, как злится. И в этих спорах почти всегда звучало имя Вэй Усяня. Она не любила мальчишку, которого приютили. Нет, она ненавидела его. — Я знаю, что ты чувствуешь. Знаю, как больно, когда на тебя не смотрят, как будто ты прозрачный. — Она отстранилась, взяла его лицо в ладони. — Но ты, Чэн’эр, достоин всего. Просто помни это. Он закрыл глаза. Хотел сохранить этот момент — редкий, когда мать признаёт его важность. --- Но счастье длилось недолго. Нападение клана Вэней обрушилось на Лотосовый Пруд, как ураган. Цзян Фэнмянь был далеко — в горах, решая политические вопросы. Защищать дом осталась мать. Одна. Она стояла с мечом в руках, не уступая в силе даже закалённым мастерам. Но врагов было слишком много. И когда последний клинок пронзил её грудь, она всё ещё стояла, защищая своих детей и народ. Защищая Цзян Чэна. Когда её тело принесли назад, Цзян Чэн не плакал. Он смотрел на неё, как на рухнувший мир. Она была его якорем, его единственной правдой. И теперь осталась лишь пустота. Он винил отца. Того не было рядом. Винил Вэй Усяня — "несчастливый бродяга", который только приносит беды,лишь из за него на их орден напали. Если бы не он… если бы не его появление… мать возможно была бы жива. --- Прошли месяцы. Дом снова оживал. Цзян Фэнмянь велел восстановить залы, возвращал орден к жизни. Цзян Яньли снова улыбалась — пусть натянуто, но старалась. А Вэй Усянь… Он был всё тем же. Легкий, веселый, любимец. И вот однажды, во время очередного ужина, отец сказал: — А’сянь показал отличную технику сегодня. Удивительно, как он продвигается. Говорю вам, он стал настоящим гордостью ордена. Цзян Чэн выронил чашу. Посуда разбилась вдребезги. Все замолчали. Он встал. — Гордость? — Его голос дрожал. — Он — гордость?! Цзян Фэнмянь посмотрел на сына, удивлённо. — Чэн’эр… — Нет! — закричал он. — Почему?! Почему ты НИКОГДА не говорил это мне? Почему ты даже не смотришь на меня, когда я весь день тренируюсь и изматываю себя?! Почему ВЭЙ УСЯНЬ?! Почему не я?! Я — твой сын! — Цзян Чэн, пожалуйста хватит,— попыталась вмешаться Яньли, но он уже сорвался. — А ты? — Он повернулся к ней. — Ты забыла, что я твой брат? Мать умерла… наша мать… а вы все продолжаете жить, будто ничего не случилось! Ты променяла меня на чужого мальчишку? Тишина. Он выдохнул. Горло обожгло. — Если бы вы не притащили его сюда… если бы ты, отец, не приютил его, если бы мать не злилась так сильно на это, она бы, может быть, была бы жива. Я остался один. И вам всё равно. Он ушёл. Ветер бил по щекам, но внутри было горячо, как в огне. Он не знал, как простить. И не знал, как забыть. --- Цзян Чэн больше никогда не был прежним. Он стал жестче. Холоднее. Но в его глазах, за всей этой броней — жила тень ребёнка, который когда-то просто хотел, чтобы отец его похвалил. Чтобы сестра обняла. Чтобы мать сказала: «Я люблю тебя» — вслух, а не шёпотом ночи. И даже спустя годы, когда война давно закончится, и брат с сестрой вновь станут рядом, и Вэй Усянь уйдёт своей дорогой — в глубине души Цзян Чэн останется тем мальчиком, который смотрел в лицо отца и кричал: "ПОЧЕМУ НЕ Я?" --- Прошло два года. Дом Цзянов снова стоял крепко, словно буря войны никогда его не касалась. Пруды были очищены, мосты перестроены, башни украсились флагами. Люди вновь собирались во дворе — юные ученики, опытные мастера, служители и воспитанники. А во главе стоял он — Цзян Чэн, глава ордена, наследник, сын павшей госпожи Юй. Он был молод, но смотрел на мир, как закалённый сталью мужчина. Его голос был твёрд, приказы — чёткие. Его Цзыдянь— быстрый, как молния, его имя — уважаемое. Он стал тем, кем всегда мечтал быть. Вэй Усянь давно ушёл. Цзян Фэнмянь ушёл в тень — последняя ссора словно сломила его окончательно, и он передал большую часть дел сыну. Но даже так… даже когда Чэн стоял во главе всего, даже когда все смотрели на него с уважением — отец так и не произнёс ни одного слова гордости. Никогда. --- Цзян Чэн часто ходил в покои матери — их никто не занимал. Там стоял стол, за которым она писала бумаги, меч, висящий над кроватью, запах её духов всё ещё витал в тканях. Он зажигал лампу и садился. Иногда он закрывал глаза… и в тишине слышал её голос. Тот самый разговор рядом с прудом,самык запоминающиеся слова матери. «Ты — мой сын. Ты всё, что у меня осталось. Без него… без его мягкости… только ты можешь сохранить порядок. Только ты можешь построить империю». Он запоминал каждое слово. Даже если это была лишь фантазия — она согревала. Он отстраивал орден так, как она бы хотела: строго, чётко и без слабости. Он сделал учебный дворец больше, усилил охрану, лично следил за тренировками. «Ты заслуживаешь большего, Чэн’эр», — говорил её голос внутри него. --- Но были и ночи. Те, когда шум дня стихал. Когда луна отражалась в воде, а тишина становилась невыносимо громкой. Он снимал внешний халат, садился у окна. Смотрел на ночное озеро, и где-то в глубине… слёзы подступали. Молчаливые.. и горькие. Слёзы по матери. По тем разговорам, которых никогда больше не будет. По её рукам, которые однажды так крепко его обняли у реки. Он вытирал лицо рукавом, глубоко вздыхал. Он не позволял никому видеть эти слёзы. Только госпожа луна и братец ветер знали его настоящую боль. --- На следующий день он снова становился непоколебим. Глава ордена. Гром среди туч. — Глава Цзян повелел усилить охрану на северной границе! — докладывали служащие. — Он лично провёл утреннюю тренировку! — Господин Цзян Чэн наказал троих за несоблюдение устава! — передавали ученики. И никто не знал, что этой ночью он рыдал, зажимая в руках лоскут материи с её вышивкой, спрятанный в ящике. Он был один. Но он был достоин. Он был сильный. И он знал — в его сердце мать жива. И именно её голос будет звучать в его душе, пока он жив.