Одна любовь

Знаю, ласточка спорхнет с рук.

Скажет: "Это не твой полёт, друг!"

Пусть так. Ну, ну а пока, -

Пусть будет сказка, пусть для дурака…

— Послушай, он нам нужен. Она произносит это настойчиво, скорее всего, слегка нервно покусывая губы и неосознанно сжимая в тонких пальцах плотную ткань фартука, как она делает это обычно, понижает голос почти до шепота, но всё ещё звучит достаточно громко, чтобы перекричать шум кухни и привлечь пару заинтересованных взглядов. Она не испугана. Она просто достаточно умна, чтобы проанализировать ситуацию. Они зашиваются. И им бы не помешал его громкий командный голос, слегка давящий немного эгоцентричный авторитет и пара свободных умелых рук. Она замолкает на том конце провода в шорохе телефонных помех и ждёт от него ответа, который давно уже знает сама, но всё ещё надеется на другой исход. Он тоже не дурак. — Нет. Не нужен. Зажимая телефон между ухом и плечом, коротко усмехается в трубку Тони, аккуратно прикрывая за собой дверь в спальню, чтобы не дай бог никого не разбудить. Этот разговор затянется ещё на несколько минут, а они легли только часа три назад, после очередной бессонной ночи, проведенной за редактурой нового меню и последующим его отмечанием на огромной кровати в их общей квартире. Кожей к голой коже. Губами по губам. Растворяясь в друг друге и этом волшебном моменте. Вместе. Ему нужно ещё пару часов спокойного беспробудного сна, а Тони нужна чашка крепкого горячего кофе и немного звукоизоляции и приватности, чтобы охранить этот сон от всех внешних вторжений. — Но мы не справляемся. Со всем отчаянием в скачущих интонациях и, наверно, с парочкой слезинок в блестящих глазах срывается на громкий возглас по ту сторону разговора и тут же, судорожно поднося ладонь к губам, осторожно оглядывается по сторонам в надежде на то, что её отчаяния никто не услышал И Тони действительно ей верит. Он всё понимает. Он ведь тоже варится в этом бизнесе. В этом ресторане. И на этой кухне. Он знает Адама настолько долго и настолько хорошо, что сам бы мог управлять этой чёртовой кухней, если бы он когда-нибудь заболел или просто устал от обязанностей. И поэтому он точно знает, что они справятся и без него. — У него выходной Элен. Первый за два последних года. И именно поэтому я сейчас сброшу звонок, выключу оба наших телефона и до завтрашнего утра останусь с ним в постели, прерываясь только на еду, душ и секс. Снова усмехается в трубку Тони, открывая кухонный шкафчик и доставая оттуда аляповатую упаковку кофе с каким-то жирафом на пакете и маленькую гейзерную кофеварку, пока на том конце провода она, скорее всего краснеет, неловко упираясь взглядом в каменную столешницу и прикусывая заусениц на указательном пальце. На войне все средства хороши. А он просто так не отступит. — Может, через пару часов? Когда он выспится и вы… Многозначительно замолкая на конце предложения, в последний раз всё-таки пытается она спустя несколько долгих секунд отчаянного молчаливого принятия, жмуря глаза в рассеивающейся дымке ускользающей надежды. Но они оба знают, что некоторым желаниям не суждено сбыться. — Нет, Элен. Не думаю, что он ограничится одним разом, он такой ненасытный в последнее время и… Стараясь звучать как можно спокойнее и слегка растягивая слова для пущей убедительности, произносит Тони, взмахивая в воздухе парой фарфоровых чашек, но ответом на неоконченную фразу ему служат лишь короткие гудки и собственный смех, быстро заглушающий их. Они простят его, обязательно. (Может, после того, как нажалуются на него Адаму завтра или спалят ресторан, но это уже не так важно) А пока у него кофе почти готов. И… — Так я ненасытный? Он появляется на пороге спальни, опираясь плечом о дверной косяк и складывая руки под грудью, многозначительно выгибая бровь и улыбаясь маленькими лучиками морщинок вокруг его поразительной голубых, блестящих каким-то ехидным огоньком, глаз. И по позвоночнику Тони вереницей электрических разрядов бегут толпы мурашек, опьяняя лёгким головокружением и замершим на вдохе дыханием. На него невозможно насмотреться. Спустя столько лет. Столько прожитых вместе моментов. Столько совместных ночей. И столько выпитых на двоих чашек кофе. От него всё ещё так предательски резко подкашиваются коленки, будто Тони пятнадцать и хулиган, опускающий его головой в унитаз при свете дня, так отчаянно цепляется пальцами в его волосы, целуя его глубже в свете луны. — Она бы продолжила уговаривать меня отпустить тебя снова спасать их. Слегка небрежно пожимая плечами, бормочет Тони, и, стараясь не выдать искрящегося в районе солнечного сплетения возбужденного предвкушения, прячет все свои чувства за чашкой обжигающе горячего кофе. Он идеальный. Взъерошенный. Заспанный. В этой растянутой футболке, наверняка пропахшей запахом его геля для душа и лосьона после бритья, и серых домашних трениках. И весь такой какой-то домашний… Свой. — Ты держишь меня в плену? Он мягко отрывается от стены, делая шаг навстречу Тони, вопросительно наклоняет голову к плечу, пересекаясь насмешливым взглядом с внимательно следящим за каждым его движением взглядом карих глаз, и сокращает расстояние между ними до пары сантиметров и нескольких коротких выдохов из губ в губы. Тони прижимается ближе машинально, отставляя в сторону полупустую чашку, обвивает руками крепкую шею, запутываясь пальцами в кудрявящихся на затылке волосах, и утыкается носом куда-то в чужую шею, припадая губами к ямочкк над чужой ключицей. — С ошейником и на цепи. Усмехается, прокладывая дорожку быстрых влажных поцелуев по линии чужой челюсти, ощущая, как опускаются на талию горячие широкие ладони, пробираясь под лёгкую домашнюю футболку. Он оглаживает спину хаотичными блуждающими линиями, пока Тони, прикрывая глаза, прижимается губами к чужому виску в невесомом поцелуе, и это всё, что нужно им двоим в этот послеобеденный потерявшийся в расписании и суматошной работе час. Всего пара совместных минут. Лёгкий поцелуй в кончик носа. — О, мне это нравится. И чужой слегка хрипловатый смех над ухом. Всё, о чем когда-то Тони мог только мечтать. // Она, наверно, похожа на ад. На выстрел в голову с расстояния сантиметров в двадцать, когда в воздухе пахнет порохом и железом. На мучительную смерть на больничной койке. На самый страшный кошмар, проснуться от которого не получится, потому что она кошмар наяву. Эта ночь. Она похожа на апокалипсис. Армагеддон. На тот самый фильм, посоветованный мамой, над которым ты рыдаешь, свернувшись калачиком на покрывале и всматриваясь в расплывающиеся цифровые пятна. На смерть хомячка, когда тебе три. На первую безответную любовь. На каждую безответную любовь. На кровь на его лице, размеренно струшающуюся бордовыми крупными каплями на собственные трясущиеся руки. На срыв. На запах алкоголя от него после стольких месяцев трезвости, едва различимый за чужим одеколоном. И на грязно серый оттенок пустоты в его глазах напротив, в которых не то, что любви, а вообще ничего. Ничего к нему — Алло, доктор? Я думаю, нам стоит встретиться. В предрассветной дымке занимающейся зари она, оставшаяся на скомканных простынях холодным потом и крупными каплями слез со слипшихся ресниц, похожа на каждую другую ночь. Повторяющуюся изо дня в день. — Тони, но сейчас четыре часа ночи. Вы уверены, что это самое время для… Она похожа на каждую ночь, в которой его снова нет рядом. — Мне кажется, мне стоит увеличить дозу препаратов. Я не могу спать. Я… Как никогда и не было ни в одной из этих холодных одиноких ночей.