Больше, чем ничего

      Когда Мэл впервые оказывается в Пилтовере, она не совсем осознаёт реальность: шок изгнания превосходит всё остальное даже спустя неделю. Её разум больше похож на смазанную краску, чем на привычные чёткие линии. Она много о чём думает, но не ухватывается ни за одну мысль. Смотрит на блистательный город пристально, но не замечает деталей. Остаётся начеку, но пропускает половину адресованных ей слов.        — Да, Элора, — рассеянно отвечает она подруге, не до конца осознавая, на что именно.        Она чувствует себя пустой. В глубине души знает, что вот-вот согнётся пополам, но по привычке держит голову прямо, спускаясь с борта корабля. Это въелось в подкорку сознания: стоять твердо, даже когда за спиной не осталось никакой опоры. Мэл, по общему признанию, не была хорошей ученицей, но есть правила, которые она усвоила вопреки своим идеалам.        Кроме них у неё ничего не осталось.        Ни семьи, ни дома, ни влияния. Ничего.        Совсем.       Нет. Это не так. У неё больше, чем ничего, даже если внутри пусто, как в пропасти. Меньше, чем она привыкла иметь, но не безнадежное ничего.        У неё есть помятая записка от брата с адресом маленькой квартиры, которую он приобрел в Пилтовере, когда был там проездом. Небольшая, по его словам, но пригодная для жилья. Почти без мебели, зато со стенами, полом и потолком.       (— Зачем ты её вообще купил? — рассеяно спрашивает Мэл, когда первый раз читает адрес.       — Хотел побывать там снова. Теперь будет повод, сестренка, — подмигивает ей Кино. Мэл слишком пуста, чтобы делать вид, что верит его натянутой улыбке)       У неё также есть корабль с плотными алыми парусами. Древний и потрепанный, — единственный, который было не жалко отдать, — но надежный. Его можно продать.       У неё есть семейное кольцо, спрятанное в шкатулке, и это, наверное, самое главное. Мэл — изгнанница для всего клана Медарда, но для остального мира она всё ещё представительница древнего дома. Кровь и плоть великих генералов. Это можно использовать.       И у неё есть Элора. Лучшее, что можно было привезти с собой из Ноксуса. Элора — та, кто беспокоится о сохранности корабля, узнаёт дорогу к квартире Кино и обещает принести еды, когда они добираются до места. Всё это время Мэл плавает глубоко в своих размышлениях. Она точно знает: Элоре можно доверять.        Так что, да. У неё намного больше, чем ничего.       Этого всё ещё невероятно мало в сравнении с тем, что она имела раньше. И в самой Мэл так пусто, так безнадежно тихо, что она даже не может найти в себе сил чувствовать ни гнев, ни скорбь. У неё в груди — бездонная пропасть, и она понятия не имеет, как её перешагнуть.        — Я ушла за едой, — предупреждает Элора, когда они оказываются на месте. Квартира захудалая, правда. Серая на фоне сияния Пилтовера. — Скоро вернусь.        Мэл никак не реагирует на прощание, только плюхается на кровать с одним матрасом и врезается взглядом в пустой потолок. Из мебели ещё имеется крошечный стол, два хлипких на вид деревянных стула, старый диван и одинокая полка над кроватью. Окна без занавесок.        У неё больше, чем ничего. Своим острым умом Мэл это знает. Ей всё ещё кажется, что она приехала с руками, такими же пустыми, как её душа.        И ей почти всё равно. Блаженство.        С чувством онемения она засыпает и не встаёт до следующего утра, когда Элора снова куда-то уходит. Дождавшись хлопка двери, Мэл направляется в скромную ванну с заляпанным зеркалом — и лишь тогда, всматриваясь в своё отражение, наконец-то просыпается по-настоящему.        Она изгнанница. Изгнана собственной матерью за то, что была самой собой.       Момент осознания дробит каждую кость одновременно.        Это… больно. Так больно, что щёки мгновенно заливаются слезами. Внутри бушует пламя удушающего чувства предательства, непонимания и вопиющей несправедливости. Оно сжигает её внутренности, пожирает её плоть, и Мэл понятия не имеет, как с этим справиться. Её отражение раскалывается на части. Она недостаточно в себе, чтобы осознавать, разбито зеркало или её сердце.         Эта боль не сравнится ни с одним ножом, воткнутым в спину, ни с одним глухим ударом по позвоночнику, ни с одной сломанной конечностью. Мэл выбегает из ванной и бросается в гостиную, где не может найти себе места. Она то видит смазанные картинки счастливого будущего, которое никогда не наступит, то пялится в стену заплывшим от слез взглядом. То бешено носится по маленькой квартире, словно раненная волчица, то заблудившимся олененком скручивается на кровати.        Так проходит час. Может быть, два — Мэл не особо различает время. Её боль длится, кажется, целую вечность, и в мыслях крутится лишь одно.        Её изгнали.        Она изгнанница.        Она пустая, никому не нужная оболочка того, чем так и не смогла стать.        Её изгнали, не пожелав счастливого пути, не оставив никаких ресурсов, даже не попрощавшись. Её выкинули, как самую ненужную вещь, столкнули в море, не заботясь, научится ли она плавать. Её… её бросили. Выгнали. Только за то, что она была слишком мягкой для такого жесткого места, как Ноксус.        И её мать не сказала ей ни слова на прощание. Как будто Мэл — это никто для Амбессы Медарды. Как будто… как будто…        Облокотившись руками на крошечный столик, Мэл истерично смеётся.        В этот момент, среди безумия боли, приходит гнев — и, Боги, это так иронично. Её изгнали за нехваток жестокости, но вот она, в самом блистательном городе мира, не хочет ничего, кроме как ворваться в тронный зал матери и перегрызть глотки всем, кто согласился с этим решением. Вдребезги разбить кости, выцарапать глаза, вырвать клочья волос. Показать, какой ужасающей она может быть.       Но, — Мэл внезапно трясет головой, — нет. Она не такая. Слишком долго отказывалась быть такой, чтобы сейчас что-то менять.        И это самое худшее. Уже поздно что-то менять, даже если бы Мэл захотела. Медарды не прощают ошибок. Ей нет дороги обратно, её отослали без условий возвращения.       Нет, Медарды не прощают ошибок. Её мать не прощает ошибок. Даже — особенно — своим детям.        Что ж. Хорошо. Просто замечательно! Медарды не прощают ошибок — и Мэл, кто бы что ни говорил, тоже Медарда. Она усвоила каждый урок, который ей преподал Ноксус. Не следовать правилам — её выбор, а не её неспособность. Большая разница.       Медарды не прощают ошибок. Они делают всё, чтобы заставить о них пожалеть, но никогда не прощают.       Руки сжимают край стола. Она могла бы от гнева швырнуть хрупкий кусок мебели в сторону, но не делает этого.       Мэл — и Медарда, и не Медарда. У неё есть имя, которое можно использовать, и опыт, который многим не снился. Большая часть её наследия — то, что она предпочла бы забыть, но есть принципы, вбитые ей в голову самым жестоким образом. Они запечатлены в её крови, но Мэл вольна подстраивать их под любую жизнь, которую предпочтёт.       И теперь у неё есть выбор.        Колюще-режущая боль отходит на второй план. Дышать становится необъяснимо легче. Слёзы сохнут, горло саднит, глаза жгут.        Разум, впервые за всё это время, проясняется.        Она в городе, о котором мечтала, наслушавшись вдохновлённых рассказов Кино. Вдали от насилия, которое заставляло её чувствовать себя грязной. На пороге новой жизни. Той, что может дать гораздо больше ожесточённого Ноксуса, которому Мэл никогда не принадлежала.        Она резкими движениями вытирает щеки. В голове наконец-то начинает вырисовываться картина будущего. Она в изгнании, но получит от этого гораздо больше, чем кто-либо мог ожидать. Такова будет её месть. Без крови, отнятых жизней и насилия.        Мэл — и Медарда, и не Медарда. Она заставит каждого жалеть о совершенных ошибках, но добьётся этого своими методами.       Она садится на хлипкий стул и облокачивается локтями на неустойчивый стол. Хватит тратить время на сожаления. Пора, наконец-то, думать, как победить в этой войне.        (Ей всё ещё больно, но вот как Медарды справляются с болью — отталкивают её на самое дно. Уж с этим Мэл всегда хорошо справлялась)

***

      — Элора, — приветствует она подругу, когда та возвращается ближе к вечеру.        Мэл успела принять душ (ужасные условия, безусловно, но она несколько месяцев жила в военном лагере — всё лучше, чем этот опыт). Сменила одежды. Заплела волосы. Убедилась, что взгляд точен и сфокусирован. Глаза всё ещё красные, но она выглядит похожей на себя прежнюю. Может быть, даже лучше.        Давняя напарница выглядит удивленной, но счастливой наконец видеть её в здравом рассудке. Облегчённой. Мел чувствует себя виноватой: она спихнула на эту девушку, не намного старше её самой, столько проблем. Ей следовало быть сильнее, следовало держать себя под контролем, следовало… делать что-то, а не запираться в своей каюте и игнорировать весь остальной мир.        Мэл делает глубокий вдох. Она начала с ошибок, но они больше не в Ноксусе. Теперь она может быть дипломатичной, пытаясь исправить их.        В её голове уже сформирован десяток, если не больше, правильных фраз.        — Я должна извиниться за то, что взвалила все на твои плечи, Элора. — Вот одна из них. — Было безответственно бросать тебя в пасть зверя.        Ей всегда больше нравилось орудовать словами, чем оружием. Возможно, мать оказала ей услугу, сослав подальше от места, где Мэл никогда не была своей.        — Нет, — мягко произносит Элора. — Не стоит. Лучше скажи, как ты сейчас?        — Замечательно, — без усилий лжёт она. — Я всё ещё хочу, чтобы ты знала: я никогда не перестану быть благодарной тебе за помощь и за то, что решила отправиться сюда со мной. Спасибо.        — Пустяки, — качает головой подруга и улыбается. Не пустяки, они обе знают это. Но пусть так. — Я принесла овощей в рыбном соусе.        До этого Мэл практически всегда отказывалась от еды. Да и сейчас, если честно, не особо голодна. Но она благодарна гораздо больше, чем можно выразить даже самыми громкими словами, поэтому соглашается. Элора не ужинала тоже, так что они садятся за этот хлипкий столик, такой маленький, что вдвоем за ним тесно, и разворачивают пакеты с едой. Пахнет восхитительно. И на вкус не хуже.        Мэл отдалённо размышляет о том, что, должно быть, потеряла мышечную массу за неделю голодовки. Не так много, чтобы было трудно восстановиться, но она определенно больше не в форме. Это нужно исправить как можно скорее. И…        Вилка останавливается на полпути ко рту.        Ей больше нет необходимости придерживаться идеальной мышечной массы, верно? Она в городе мира. В городе прогресса. Здесь иные законы выживания. Правила, которые ей ещё предстоит узнать.        Это пугает и будоражит одновременно.        — Что-то не так? — проницательно интересуется Элора.        Мэл выдерживает недолгую паузу. Она пообещала себе больше не тратить времени зря. Какой смысл делиться ненужными осознаниями?        — Скажи, сколько у нас осталось денег? — обращается она к теме, которая сейчас действительно важна.        Элора прокашливается, прежде чем дать подробный отчёт. Ни на миг не убеждённая, что её мысли были о деньгах, но подыгрывающая. Хорошо.        Их финансы, оказывается, в беспорядке. Цены в Пилтовере выше тех, к которым они обе привыкли. Осталось не так уж и много — хватит, возможно, на месяц, если экономить. И им всё ещё нужна новая одежда. Такая, в которой не будет невыносимо жарко. И, если Мэл собирается играть наследницу клана Медарда, такая, которая не выдаст их бедственного положения.        Если цены выше, значит, есть шанс продать корабль за большую сумму, чем она рассчитывала изначально.       Мэл задумчиво мычит.        Возможно, они могли бы вложить оставшиеся средства, чтобы улучшить корабль в соотвествии с требованиями Пилтовера и позже продать по более дорогой цене. По крайней мере, отремонтировать поломки и придать ему приличный внешний вид. Во сколько это обойдется? Едва ли хватит того, что у них есть. Нет, не рабочий вариант. Жаль. Было бы у них чуть больше ресурсов…        Достаточно. Больше никаких «что если». Есть то, что есть, этого хватит.        (Иначе она не Мэл Медарда)        — Нам стоит наведаться к Ферросам, — рассеянно размышляет Мэл. — У них должок перед моими кузенами. И, конечно, Хоскелы не откажутся принять сестру Кино Медарда. Не посмеют, я бы сказала.        Мэл рассеяно смотрит на шкатулку с кольцом, предусмотрительно оставленную Элорой на единственной полочке у стены. Она никогда не была так рада знать все политические связи своей семьи. Потому что, если не получится с Ферросами и Хоскелами, у неё есть другие возможности. Запасные планы. И запасные планы для запасных планов. Они ветвятся у неё в мыслях, не позволяя думать о том, что на самом причиняет боль.        Вот в чём она хороша. Идти обходными путями, а не мчаться напролом.       — Завтра, я надеюсь, мы сможем продать корабль, — озвучивает Мэл то, что является самым идеальным вариантом из всех. — На эти деньги купим приличные одежды и, как будем готовы, отправимся к Ферросам. Нам необходимо завоевать их расположение. Они должны увидеть во мне инвестицию, а не брошенного ребёнка.        Которым она, по факту, и является. Ничего сложного.        — Мой старый знакомый владеет ателье, — вспоминает Элора. — Он шьёт хорошие костюмы и не берёт космических денег. Только это на другом конце города.        — Отлично.        — Тебе лучше отправиться к Ферросам одной, — вставляет Элора. — Так мы сэкономим на одежде.        Мэл кусает щеку. Она провела много времени с казначеем матери и знает, как хранить и умножать деньги, но так и не научилась их по-настоящему экономить. Если повезёт и её знания о торговых амбициях Ферросов не врут, то это не будет проблемой долгое время.        — Мне нужны газеты, — понимает она. — Хотя бы за последнюю неделю. Ты знаешь, где их можно достать?        Элора, конечно, знает. Иногда Мэл удивляется, откуда у этой девушки, совсем молодой, столько знакомых на другом конце мира. У неё родители — торговцы, а тёти, дяди и прочие родственники расселились по всей Рунтерре. В Демансии — двоюродная бабушка, в Ионии — первый муж кузины. В Пилтовере у Элоры двоюродный дядя, но их семьи не держат связи. Кажется, она что-то рассказывала о нём по пути, но Мэл тогда не обращала внимания.        В этот вечер они обсуждают всё, что может привести к успеху. Элора говорит, что первое время, пока Мел будет налаживать связи, она планирует поработать в шляпном магазине. Что торговля — знакомое ей ремесло. Что это будет в радость и принесет пользу: не только деньги, но и, возможно, новых знакомых. Это хороший магазин, уверяет она. Тот, в который не стесняются заглядывать полезные люди.        Они обсуждают одежды, которые лучше всего выбрать Мэл для поддержания статуса. Ничего, намекающего на враждебную броню Ноксуса. Что-то, что отличит её от жителей Пилтовера, но и обозначит как свою. Мэл отказывается носить красное, и Элора принимает это с грустным взглядом. Она выбирает белый — цвет, которого было невероятно мало в мрачном Ноксусе.        Они говорят о последних новостях Пилтовера. О крупной сделке между Хоскелами и Болболками, о новых открытиях Академии, о последних улучшениях торговых кораблей Ферросов. Обо всём, что может принести пользу в долгосрочной перспективе.        Ложась спать, Мэл обещает себе первым делом купить ежедневник, а засыпая, мечтает наконец-то увидеть Пилтовер ясным от сомнений взглядом и понять, привирал ли Кино, рассказывая о чудесатом уголке мира. О месте, где политика подчиняется торговле, а не насилию. О месте, где у неё есть возможность вложиться в жизнь, а не в смерть.        (Она уверенно не думает о матери. Пока нет. Позже, когда под ногами будет хоть какая-то стабильность, Мэл вернётся к этим мыслям. Но не сейчас)        (Ночью ей снится кошмар, но это старая пластинка. Элора не просыпается)