За кулисами

Дверь гримерки захлопнулась с таким резким звуком, будто отрезала их от всего мира. Глухой удар дерева о косяк прозвучал как последний аккорд их выступления - резкий, властный, не терпящий возражений. Внезапная тишина после шума сцены оглушала почти физически. Где-то там, за этой тонкой перегородкой, еще бушевали аплодисменты, крики восторженных зрителей, гул голосов, но здесь, в этой крошечной гримерке, время будто остановилось. Воздух здесь был другим - густым, тяжелым, насыщенным ароматами. Сладковатый запах лака для волос смешивался с терпким ароматом театрального грима, создавая странный, почти одурманивающий коктейль. Но сквозь все это явственно пробивался тонкий, едва уловимый запах духов Суа - что-то дорогое, с нотками бергамота и ванили, что она умудрялась доставать неизвестно откуда и наносила украдкой перед каждым выходом на сцену. Мизи прислонилась спиной к туалетному столику, чувствуя, как холодное стекло зеркала проступает сквозь тонкую ткань ее сценического костюма. Ее коленки дрожали - сначала от адреналина после выступления, от той невероятной энергии, что переполняла ее на сцене. Но теперь... теперь это была другая дрожь, более острая, тревожная, сладостно-мучительная. Она сжала пальцами край столика, чувствуя, как влажные от пота ладони скользят по глянцевой поверхности. Ее розово-голубые волосы, которые еще час назад были уложены в безупречные локоны, теперь растрепались, потеряв сценический лоск. Несколько прядей выбились из сложной прически и прилипли ко лбу, влажные от пота. Одна особенно непослушная прядь упала на лицо, и Мизи машинально попыталась убрать ее дрожащей рукой, но пальцы не слушались, были слишком слабыми от пережитых эмоций. Суа стояла перед ней, заслоняя своим телом тусклый свет единственной лампочки над зеркалом. Ее черные волосы, обычно такие строгие и ухоженные, теперь тоже слегка растрепались, и в этом небрежном виде они казались почти живыми - глубокий черный цвет отливал изумрудными переливами при каждом движении, будто крылья редкой тропической бабочки, пойманной в ловушку искусственного освещения. Но больше всего Мизи поразили ее глаза. Эти фиолетовые глаза, которые на сцене всегда смотрели с холодным, почти механическим спокойствием, теперь горели странным, почти пугающим огнем. В них читалось что-то дикое, первобытное, совершенно неуместное в этом стерильном театральном пространстве. Они будто светились изнутри, отражая какие-то глубинные эмоции, которые Суа никогда не позволяла себе проявлять перед камерами. Мизи почувствовала, как по спине пробежал холодок, но это не был страх. Нет, это было что-то другое - смесь предвкушения, возбуждения и той особой остроты ощущений, которая появляется, когда понимаешь, что вот-вот переступишь какую-то невидимую грань. Ее дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась в неровном ритме, заставляя блестки на корсаже ловить тусклый свет и рассыпаться мириадами мелких бликов по стенам гримерки. Суа приблизилась так внезапно, что Мизи невольно откинулась назад, ощутив холодную поверхность зеркала за спиной. — Ты сегодня чуть сбилась на третьем куплете, — её шёпот был едва слышен, но каждое слово обжигало, как прикосновение раскалённой струны. Губы Суа почти касались её кожи, а дыхание — тёплое, влажное, с едва уловимым ментоловым холодком — заставляло мурашки пробегать по шее. Мизи знала этот вкус: те самые леденцы в чёрно-фиолетовой обёртке, которые Суа всегда рассасывала перед выходом, медленно водя языком по их гладкой поверхности, будто репетируя будущие движения. — Это потому что ты смотрела на меня так... — голос Мизи прервался, превратившись в сдавленный вздох, когда пальцы Суа скользнули вдоль её талии, отыскивая крошечные застёжки корсета. Они были холодными даже через перчатки — эти длинные, изящные пальцы, обычно порхающие по клавишам с хищной грацией. Теперь же они двигались нарочито медленно, с издевательской точностью: каждый щелчок расстёгивающейся застёжки отзывался в тишине гримёрки, как капля воды в колодце. Мизи видела каждую деталь — как напрягаются тонкие сухожилия на её запястьях, как поблёскивают ногти, покрытые лаком цвета запёкшейся крови с фиолетовыми переливами — точно такие же, как на сцене, когда эти пальцы сжимали микрофон, оставляя на нём едва заметные следы. Корсет разомкнулся с тихим шуршанием, словно сбрасывая последние оковы. Тяжёлая ткань соскользнула на пол, обнажая бледную кожу, покрытую лёгкой испариной. Холодный воздух гримёрки обжёг обнажённые плечи, и Мизи вздрогнула — но тут же тепло ладоней Суа через тонкую ткань перчаток разлилось по её бокам, пальцы впились в рёбра, оставляя на коже следы, которые завтра превратятся в синеватые тени. — Сними их, — голос Мизи звучал хрипло, непривычно низко, будто после многочасового вокала. В нём не осталось и следа от той чистой, хрустальной ноты, что звенела на сцене. Суа усмехнулась, обнажив острые клыки — те самые, что так контрастировали с её аристократичной внешностью. Она подняла руку, медленно, как бы давая Мизи время передумать, и сжала зубами кончик перчатки. Ткань отходила неохотно, обнажая сначала кончики пальцев — бледные, с аккуратными овалами ногтей — затем суставы, тонкие, как у куклы-марионетки. Когда перчатка наконец соскользнула, Мизи увидела то, о чём так часто думала: длинные, изящные пальцы, чуть холодные на ощупь, с едва заметными шрамами от струн на подушечках. Суа провела голой рукой по её шее, и Мизи зажмурилась — кожа там была такой тонкой, что сквозь неё, казалось, можно было почувствовать каждый удар пульса. — Ты дрожишь, — прошептала Суа, и её голос звучал так, будто она уже знала причину — знала и наслаждалась этим. Когда Суа опустилась перед ней на колени, Мизи впилась пальцами в её волосы. Они были удивительно мягкими, эти черные с зелёным отливом пряди, и пахли чем-то дорогим - может быть, тем шампунем, который она привозила из своих редких выездов за пределы комплекса. Первый поцелуй на внутренней стороне бедра заставил Мизи вздрогнуть. Губы Суа были горячими и чуть шершавыми, оставляющими лёгкое жжение на коже. — Суа... — Тише. Нас могут услышать,— её голос прозвучал прямо у самого чувствительного места, и Мизи прикусила губу, чтобы не застонать. Суа медленно провела кончиком языка по внутренней поверхности бедра Мизи, оставляя влажный след, который тут же охлаждался на воздухе. Её дыхание обжигало нежную кожу, когда она приблизилась к самому источнику тепла. Первое прикосновение языка было едва ощутимым — лёгкий, почти невесомый нажим, заставивший Мизи вздрогнуть всем телом. Суа почувствовала, как дрожат мышцы под её губами, как учащённо бьётся пульс в тонкой коже. — Ты... — Мизи не закончила, когда Суа повторила движение, теперь уже увереннее, сильнее. Язык скользнул между складками, исследуя каждую линию, каждый изгиб. Суа действовала методично, как музыкант, изучающий новый инструмент — сначала лёгкие касания, затем более уверенные движения. Она нашла чувствительный бугорок и задержалась на нём, водя по нему кончиком языка кругами, то ускоряясь, то замедляясь. Мизи вцепилась в её волосы, чёрные пряди скользили между её пальцами. — Не останавливайся... — её голос звучал хрипло, срываясь на высокой ноте, когда Суа усилила давление. В ответ Суа глубже погрузилась в неё, теперь используя не только язык, но и губы — мягкие, но настойчивые. Она чередовала ритмы: быстрые, отрывистые движения сменялись медленными, плавными. Мизи выгнула спину, её дыхание стало прерывистым. Она чувствовала, как тепло разливается по всему телу, сконцентрировавшись внизу живота. — Я... я скоро... Суа не дала ей договорить. Она усилила темп, теперь её язык работал быстрее, точнее, словно стремясь выжать из Мизи каждую ноту удовольствия. Одной рукой она придерживала её за бедро, другой нашла её руку и переплела их пальцы. Когда волна накрыла Мизи, она не смогла сдержать тихий стон. Её тело напряглось, затем обмякло, оставив после себя только сладкую истому. Суа медленно поднялась, её подбородок блестел. Она провела языком по губам, словно пробуя на вкус последние капли. — Вкусно, — прошептала она, и в этом слове было столько владения, что Мизи снова почувствовала дрожь в коленях. Они лежали на холодном линолеуме гримерки, их тела сплетались в странном танце усталых мышц и липкой кожи. Мизи чувствовала каждый бугорок шероховатого пола под своей лопаткой, каждый выступ декоративного плинтуса, впивающийся в бедро. Воздух был густым от смеси духов, пота и театрального грима - сладковатый аромат Суа с нотками бергамота перебивал резкий запах лака для волос. Суа лежала на боку, ее черные с изумрудным отливом волосы растрепались по полу, как разлитые чернила. Фиолетовые глаза, обычно такие холодные на сцене, теперь были мутными, с расширенными зрачками. Она провела языком по потрескавшимся губам, и Мизи увидела на них микроскопические следы своей помады. — Через десять минут наш выход, — голос Суа звучал хрипло, будто после многочасового пения. В нем не осталось и следа от того чистого сопрано, что звучало на сцене. Мизи перевернулась, ощущая, как ее розово-голубые пряди прилипают к влажной шее Суа. Она оказалась сверху, упершись коленями в пол по обе стороны от бедер девушки. В ее желтых глазах вспыхнул новый огонь, когда она заметила: — Значит, у нас есть еще пять, — прошептала она, намеренно опуская голос до хриплого шепота. Но здесь, в этой крошечной гримерке с потрескавшейся краской на стенах и разбитым зеркалом, время текло иначе. Пять минут превращались в вечность Система продолжала работать. Механизм шоу не останавливался. Но в этом укромном уголке, среди разбросанной одежды и опрокинутой баночки грима, они украли эти пять минут - пять минут настоящей, не постановочной жизни.