it's now or never (and if I wait, could I ever forgive myself?)

if I ever had a chance it's now then but I never had the feeling I could offer that to you to offer it to you would be cruel

Вечер начинается за столом, перетекает на диван в гостиной и переходит в интимную фазу между второй и третьей бутылкой, когда почему-то им кажется хорошей идеей перебраться на пол. Альдо распластывается звездочкой на ковре, Джулио приваливается к дивану, запрокинув голову на подушки. В Италии летом жарко; воротнички были сняты сразу как закончилась церемония, но Альдо пошел дальше и избавился от форменной рубашки. Джулио, просто чтобы соответствовать, хочется снять брюки, но это потребует от него большей активности, чем он готов проявлять в данный момент. К вину прикладывается преимущественно Альдо — сказываются итальянские корни; Джулио уважает бокал красного к ужину, но по такой погоде ему хочется шипучей газировки со всеми запрещенными в Европе ешками и льдом, и курнуть. Как в старые добрые времена. Алкоголь действует на него подавляюще; трава расслабляла, разбавляла умные мысли тупым, сонным хихиканьем. Но тут у него нет своего человека с травой, а брать абы что абы у кого, да накануне вылета в другую страну, он не дурак. Два американца на всю семинарию, домой они полетят вместе. «Домой». Альдо — домой, Джулио еще не решил. Альдо зовет к себе, заплетающимся языком рассказывая про итальянскую деревню и настоящую пиццу (потому что, да, «настоящая пицца есть только в Нью-Йорке и не слушай больше никого, я говорю тебе как американец американцу — никому не говори, что я назвал себя американцем»); перечисляет своих сестер и братьев, и дядь с тетями, и итальянских бабушек, не выучивших английский за столько лет жизни в Америке, и как они все будут рады познакомиться с таким замечательным мальчиком. Джулио вовсе никого не стеснит, заверяет Альдо; Альдо уже привозил домой Томаса, три лета подряд, и всем это очень понравилось, они спали в детской комнате Альдо и обошли все музеи по очереди, и бабушки были рады его накормить, этого тощего англичанина, не знавшего вкусной и жирной итальяно-американской еды. Джулио приячет улыбку в уголках губ, понимая, что Томас получил бы приглашение и в четвертый раз, если бы не улетел еще вчера — зачем-то его присутствие потребовалось в родной Англии, впервые с момента, когда он поступил в семинарию; Джулио не против быть вторым выбором, тем более что Альдо очень трогательно искренен в желании провести с ним время. — Может быть, заскочу на пару дней, — обещает он. Его планы на остаток лета размыты и рассыпаны по всей карте мира, и в них смутно обозначен Вашингтон, но пока не ясно, когда и на сколько. — К себе не зову, извини, у нас там скучно, да и отец не так поймет... Он фыркает, и Альдо тоже фыркает, и смотрит на него, щурясь в криво сидящих очках, и мягкая улыбка на его лице сменяется чем-то серьезным, внимательным, тревожно-вопросительным. — Не так — это как? Джулио медлит с ответом, заполняя паузу длинным глотком из полупустой бутылки. Четыре года танцев вокруг — я знаю, что ты знаешь, что я знаю и так далее, но рано или поздно кто-то должен это сделать, сказать первым, и Альдо, благослови Господь его трепетное сердце, никогда не будет делать что-то первым, если не толкать его, упирающегося на каждом шагу, в спину. С другой стороны, Джулио никогда не был тем человеком, который постесняется говорить прямо, когда того требует ситуация. Просто как-то не было подходящего момента. — Ну, знаешь. Последний раз, когда я приводил кого-то знакомиться с родителями, это был мой бойфренд. Я, конечно, могу сколько угодно говорить, мол, да пап, это просто друг из семинарии, но ты понимаешь, родители, — он демонстративно закатывает глаза, как будто ему не почти тридцатник, а пятнадцать, и считать родителей стремными обязательно, чтобы выглядеть крутым в глазах ровесников. Это было неловко и в пятнадцать — он никогда не считал отца «стремным». Нормальный отец, и отношения у них были нормальные, суховатые и деловые, но без вот этих вот подростковых «тебе меня не понять» и хлопанья дверями. Со стороны Альдо какое-то время не доносится ни звука — он как будто даже дыхание задержал. Джулио не торопит, дает ему время осторожно подобрать слова. Это не про него сейчас, не про его так называемый камин-аут — это, конечно, про Альдо и его переживания на этот счет. Джулио-то давно в мире с собой. С тихим шорохом Альдо переворачивается на бок — очки сбиваются еще сильнее, темные глаза широко распахнуты. Не моргает. — Твой отец... знает? Четыре года танцев вокруг. Альдо не стал тратить время на лишнюю мишуру, на «так ты...» и «ты не подумай, я нормально к этому отношусь». Джулио удовлетворенно усмехается. — Да, я рассказал ему, когда точно определился. Ну, как рассказал. Поставил в известность. Политика такая штука, рано или поздно кто-то придумал бы копать под него, заходя через единственного сына, нужно было, чтобы его пиар-отдел был в курсе. — О. И он... нормально к этому отнесся? — Альдо нервным быстрым движением облизывает губы. Джулио пожимает плечами. — Угу. Одна просьба — не светиться с этим на камеры, а так хоть сусликов еби, — он тоже дергает уголками губ, когда Альдо коротко, шокированно смеется. — Его слова, не мои. Если честно, я думаю... Он останавливается, и после секундной паузы на размышления понимает, что не сможет продолжить. Привычка оберегать семейные тайны сильна до сих пор, и не то чтобы он опасался, что Альдо Беллини продаст в ближайшую желтую газету сплетни о личной жизни конгрессмена Саббадина, просто такое откровение с его стороны само по себе потребует эмоциональных сил, которых оно просто не стоит. Ну было и было. А может, и не было. Не их, в общем-то, дело. Да и они тут не за этим. Джулио выжидает еще немного, давая Альдо возможность сжиться с новой реальностью, в которой некоторые вещи получили новые, подтвержденные ярлыки — ему, гениальному невротику, эмоциональные переживания тоже даются нелегко. Выжидает, пока Альдо не приложится к бутылке, просто из вредности, и тогда коварно спрашивает: — А твои? — и закусывает щеку, когда Альдо давится и с трудом сглатывает, постучав себя по груди. — Мои? — он часто моргает, какой-то совершенно беспомощный в своих съехавших очках, с красными пятнами на скулах. Джулио милосерден и готов дать ему соскочить с темы, если он не сможет; готов дать разговору затихнуть совсем, раствориться в тягучей итальянской жаре, перерасти в уютное разделенное молчание, которое тоже о многом может сказать. В любом случае, мяч сейчас не на его половине поля. Альдо вертит в руках бутылку, пока она не выскальзывает из нетвердых пальцев и не откатывается Джулио под ноги, к счастью, слишком пустая, чтобы залить остатками вина скучный бежевый ковролин съемной квартиры. — Мои... нет, не знают. В звенящей тишине сердце Джулио успевает ударить дважды. Альдо как-то тревожно прокашливается в кулак, отворачивается, моргая уже в потолок. — Точнее, знают. Очевидно. Я ничего не говорил, я имею в виду, это просто тот случай, когда всем все было понятно, когда я еще прислуживал у алтаря, — он хихикает и потом дергает губами в странной гримасе, мало похожей на улыбку. — Мы все старательно об этом не говорили. Они... думаю, они полагают, что я исправился. В семинарии. Переключился на любовь к Господу и. Всё такое. — Ну да. Семинария: место, в котором, как известно, не происходит никаких однополых сношений, — хмыкает Джулио. — Они еще верят, что в католических школах для мальчиков никто не грешит, раз там нет девочек в коротких юбках? Его усмешка гаснет под взглядом Альдо — не укоряющим, но встревоженным и каким-то даже болезненным, вызывающим неприятное чувство, будто Джулио ненароком провернул в старой ране давно вросший нож. — Я не грешил, — говорит он тихо и быстро — слишком быстро. — Я ничего такого… Как только я понял... я обсудил все со святым отцом, и он помог мне сделать выбор. — Выбор. — Да, выбор, — подчеркивает Альдо. — Я уже тогда знал, что хочу связать свою жизнь с церковью, и святой отец тоже об этом знал. Он спросил меня, стоят ли увеселения юности того, чтобы испортить свои перспективы в церкви... — Перспективы. В церкви, — повторяет Джулио. Альдо шумно выдыхает через нос. — Он имел в виду, что мне нужно сосредоточиться на служении, а не на... — он делает жест рукой, не в силах произнести то, что имеет в виду, вслух. Джулио кивает, подняв один уголок губ в кривой улыбке. Он знает эту породу, и куда более вероятно, что престарелый гомофоб не мог допустить, чтобы мальчишка, на которого он мог повлиять, высунул из шкафа хотя бы кончик носа, но Альдо любит хорошо думать о людях, и, в конце концов, если это привело его сюда, в церковь и в эту семинарию, то и Бог с ним. — И ты никогда... — Нет. Нет, — Альдо мотает головой так решительно, что очки едва не слетают с его лица. — Они болтали всякое, но нет. Я действительно выбрал служение, и думал только о нем. Джулио не спрашивает, кто такие «они». Кивает, делает глоток из той бутылки, которую Альдо беспечно упустил, задерживает теплое горлышко бутылки на нижней губе на лишние пару мгновений; выдыхает, заставив бутылку негромко загудеть. — Ну, мой первый поцелуй был в католической школе для мальчиков. Альдо не охает только потому что прикрывает рот ладонью, как викторианская леди, увидевшая другую даму в платье, скандально открывающем лодыжки. — Серьезно? — М-хм. — И... как? — Альдо встревоженно выдыхает. Джулио ждет, что ему будет интересно в первую очередь, чем они за это поплатились (да ничем, благословен будь Вашингтон, округ Колумбия — школьники, не нюхавшие кокаин в туалете, считались приличными учениками); но Альдо снова облизывает губы и спрашивает, понизив голос, как будто они все еще там, в стенах католической школы, и за обсуждение таких вещей им могут надрать уши: — Понравилось? Джулио хмыкает, вспоминая это: одноклассника, которого он не помнит по имени, хотя они были не разлей вода в те годы, два самых «не таких», читавших Ницше и Фуко и считавших себя познавшими эту вселенную и Господа уж получше престарелых предподавателей; их решительную готовность проверить, действительно ли гейские поцелуи так греховны, как говорят в телевизоре (в самой школе такое даже не упоминалось), приправленное подростковым возбуждением и детским азартом; тщательно выбранный день и неприметный угол за школой, не тот, в который ходили курить, а второй, подальше. Сухие и неловкие прикосновения губ (одноклассник утверждал, что уже сосался с девчонками, но теперь Джулио уверен — брехал) и потом языков. Мурашки, стекающие вдоль позвоночника, и странное томление в животе, не связанное даже с членом, только с самим предвкушением чего-то. — Ну, так. Достаточно, чтобы повторить, — он пожимает плечами. Альдо выдыхает прерывисто, так шумно, что Джулио приподнимает бровь, разглядывая его лицо в полумраке. — Повторить? — Ты думал, я один раз поцеловался, и все? — Джулио не хочет звучать насмешливо, но такие уж у него манеры, что все звучит немного с издевкой. — Конечно, я целовался еще, и не только целовался. Не все из нас собирались в семинарию с восьми лет, родной. Я воздерживаюсь сейчас, но тогда — тогда я вел совсем другую жизнь. — Я не имел в виду... я не осуждаю, клянусь Господом, у каждого свой путь... — Альдо быстро пытается осенить себя крестным знамением, не поднимаясь с ковра. Джулио миролюбиво приподнимает бутылку, показывая, что с его стороны нет никаких обид. — Я просто... Я не думал, от чего ты отказался. Джулио хочется честно сказать, что он себе даже не представляет, что секс — это только малая часть того, от чего он отказался — деньги, связи, карьера. Вписанное в историю страны имя. Шанс заслужить одобрение отца. Что он пришел к Господу именно за тем, чтобы оставить это в прошлом, насмотревшись на то, как вчерашние светлые умы разлагаются, буквально — наркотиками, или морально — подсев на стяжательство и власть над другими людьми. Он прикладывается к бутылке. — Если хочешь знать, я теперь уважаю тебя только сильнее, — говорит Альдо. — Ты очень силен в своей жертве. Я думаю... мне легче. Я не пробовал и поэтому не скучаю по тому, чего мне не суждено было познать, только воображаю, как оно могло бы быть... Они молчат какое-то время. Джулио тоже воображает: другую жизнь, в которой он, один на всю свою школу, действительно верит и действительно собирается служить, с малолетства блюдя духовную чистоту. Выскочка. Ханжа. Его бы сожрали, и папа-конгрессмен не помог бы, там у всех были папы и мамы. Альдо... Альдо спрашивает: — Ты скучаешь? — М? — По плотскому. Скучаешь? Извини, если я спрашиваю личное, — он проводит ладонями по лицу, окончательно стряхивая очки. — Я, наверное, слишком много выпил. — Есть такое, — фыркает Джулио. — Но, нет. Я имею в виду, не такое уж личное. И, да, скучаю. Но... это не проблема. — Ты силен духом, Джулио... — Нет, правда. Это как... ты скучаешь по нью-йоркской пицце? — Альдо послушно кивает. — Но по сравнению с Италией, с семинарией, со служением — эта пицца имеет вообще какое-то значение? Может быть, ты иногда думаешь: вот бы сейчас съесть пиццу как дома! И даже немного грустишь. Может, тебе приснится пару раз в год, что ты в Нью-Йорке ешь ту самую пиццу. Но, в конечном счете, ты тут не голодаешь. И в Италии даже есть своя пицца, не такая, но не сильно хуже. Просто другая. Он взмахивает рукой, пытаясь объяснить свою метафору, и едва не выпускает бутылку из пальцев. Он тоже много выпил. Меньше, чем Альдо, и он лучше справляется с алкоголем, но это сказывается. — Секс... как пицца для тебя? — спрашивает Альдо негромко и странно сдавленно. Может быть, думает Джулио, Альдо ошибся, и прожить жизнь, не попробовав пиццы, на самом деле сложнее. Воображаемая пицца может выглядеть привлекательнее реальной. Пицца в рекламе, даже в детских мультиках — она всегда такая аппетитная. Может быть, если ты не пробовал пиццу, только смотрел со стороны, ты думаешь о ней каждый раз, как испытываешь голод, и кажется, что за жирный, с тянущимся сырком и кружочком колбаски кусок пиццы ты бы продал душу, и вся жизнь выглядит как непрерывный без-пиццевый пост. — Ты даже не целовался? — не вопрос, уточнение. Альдо еле заметно качает головой, закрывает глаза, и Джулио видит, как на мгновение искажается его лицо, как он сглатывает что-то — всхлип? Джулио надеется, что ему показалось. Он хуже всех на потоке справляется с чужими слезами. — Даже с девушками? — Ты так это спрашиваешь, как будто девушки направо и налево раздают поцелуи всем подряд, — бормочет Альдо, все еще сдавленно, но хотя бы с долей юмора в голосе. Джулио не говорит, что, по его опыту, так и есть, и просто нельзя пройти через определенный возраст нецелованным, если только ты не живешь отшельником в лесу. Альдо нежный, а он не умеет говорить без издевки. — Если тебе интересно, больше всего я скучаю по поцелуям, — говорит он вместо этого. — Да? — М-хм, — кивает Джулио. Они оба звучат не особо заинтересованно, как если бы обсуждали погоду, но Джулио видит, что прикрытые ресницами глаза Альдо внимательно, даже жадно блестят. — Что угодно другое можно заменить собственной рукой, игрушкой, хорошей фантазией, — на мгновение ему хочется спросить Альдо, делал ли он хотя бы это. Хотя бы рукой. Хотя бы после мокрых снов, которые неминуемо случаются со всеми созревающими мужчинами. — Но не поцелуи, — выдыхает Альдо полушепотом. — Нет, не поцелуи, — и теперь, когда они об этом заговорили, Джулио действительно чувствует... что-то. Фантомное покалывание в губах. Смутную, тянущую тоску. — Движения губ, языка... прикосновения зубов... выдохи... все это каждый раз по-новому, с каждым человеком индивидуально. Как танец или разговор. Может быть мягко, когда язык скорее поглаживает. Может быть острее, если покусывают... не сильнее, чем ты сам можешь прикусить губу, не до крови, но это ощущается... иначе, когда это делает другой человек. А некоторые целуют как... — он прокашливается с некоторой неловкостью. — Скажем так, очень властно. Как будто хотят засунуть язык тебе в глотку. Ты почти не можешь ответить, только расслабиться и позволить делать это, пока у вас обоих не заболят губы… Он. Так целует, — целовал, пока еще посвящал свое тело не Господу, а мирским радостям, — он сам. «Выражая намерение», как описал это один из любовников. Альдо, он уверен, целовал бы не так. Был бы неуклюжим и нерешительным от неопытности, но недолго — он быстро учится. Был бы мягким и податливым, и его легко было бы вести за собой, имея достаточно твердую руку. Джулио легко может представить. — Ого... — М-хм. Они очень чувствительные. Губы, язык. Чувствительнее, чем пальцы. Ртом... приятно не только есть. — Это... — Альдо слегка ерзает, елозя по ковролину затылком; складывает руки на груди, сцепив в замок — пальцы белеют, это видно даже в темноте. — Это все... выглядит, как в кино? — Ну, когда как... но в целом, да. — И нужно задерживать дыхание все время? Джулио закусывает щеку, чтобы не издать крайне неуместный смешок. — Нет. В процессе можно дышать — смотря как целоваться, но в норме ты можешь... глотнуть немного воздуха, пока двигаешь губами... как делать вдохи над водой, когда плывешь. Но обычно... — он сглатывает. Альдо молчит, внимая. Его губы разомкнуты, рот приоткрыт. Джулио видит кончик розового языка за кромкой зубов. — Обычно ты все равно задыхаешься под конец. Потому что... сердце бьется быстрее, а легкие как будто сжимаются, и воздуха перестает хватать. Как паническая атака, но приятная. Не хочется останавливаться. До потери сознания. Бутылка почти опустела, он нарочито растягивает последний долгий глоток, и если обводит по кругу горлышко, закончив, то это поровну для того, чтобы собрать все капли, и чтобы Альдо было на что посмотреть. Бедолага. — Вторая вещь, по которой я скучаю... — он делает паузу. Театральную, потому что любит внимание; но еще взвешивая. Стоит ли. Завтра им еще трезветь, и хотя даже католическая церковь не запрещает разговоры, Альдо бывает… щепетилен относительно того, что он считает нарушением обетов. Но Альдо медленно поворачивает лицо, и смотрит широко распахнутыми глазами, большими и совершенно черными сейчас, и в этих глазах читается мольба, а Джулио не умеет отказывать просящим — не из-за большой щедрости, а потому что любит иметь власть, и власть есть в том, чтобы давать. Некоторым склонностям лучше реализовываться в служении Господу. — Сосать член. Да, — Альдо дергается, как если бы Джулио ударил его ногой в живот; Джулио указывает на него бутылкой, как проповедник-евангелист микрофоном на прихожанина в толпе: — Тебе бы тоже понравилось! — и Альдо дергается второй раз. — Мне? Почему? — спрашивает он; лицо у него делается встревоженное, мутный взгляд трезвеет и остреет, и он слегка косит в сторону, словно хочет проверить, не висит ли на нем прилепленная к спине бумажке, не начиркано ли что-то шутниками на лбу. Джулио мотает головой так, что его слегка мутит. Никаких шуток. — Тебе бы пришлось замолчать. Это не лучшее объяснение, но абсолютно правдивое. Джулио действительно любит орал — ощущение беззащитности человека перед ним, который буквально доверил самую уязвимую часть себя его умелым губам, языку — и зубам; возможность играть человеком, задавать ритм, растягивать удовольствие, подводить к краю и отказывать в последний момент; любит тяжесть на языке и подавленные позывы, когда член проскальзывает достаточно глубоко, чтобы пришлось побороться с рвотным рефлексом, — он любит вызов, — но в первую очередь любит смотреть, как любовника разламывает на части, разнеживает до всхлипов и мольбы, о, и пусть даже не думает хватать его за волосы, Джулио быстро находит управу на слишком шаловливые руки. Но Альдо? Нервический гениальный Альдо, который и в койке найдет повод цитировать Флавия и Фому Аквинского? Заткнуть ему рот нужно для его же блага, и Джулио практически уверен, что чем бы его не заткнули, он будет это сосать, на радость Фрейду. — Ты был бы хорош, — добавляет он — участливо? утешающе? покровительственно? — Я видел, как ты принимаешь причастие, ты бы... — он рассеянно поводит рукой и отмахивается. Человек, который так подставляет язык под гостию, просто не знает, какие в нем таятся таланты. Альдо смотрит на него, не мигая. Он может быть пьян и неопытен, но он умный молодой человек, и Джулио видит, как наливаются румянцем его щеки по мере того, как он обдумывает его слова; мысленно предлагает: открой рот и проверим. Мои два пальца, или твои, если не доверяешь. Просто оценим, насколько я прав. Альдо приоткрывает рот, но только чуть-чуть, на выдохе. Сглатывает. Закусывает губу. — И ты… делал это? — спрашивает сипло. Джулио пожимает плечами. — Это, и многое другое. — С твоим… бойфрендом? Джулио запрокидывает голову, несильно ударяясь затылком о мягкие подушки дивана, и проглатывает беззвучный смех. Бойфренд, которого он упоминал, продержался две недели. Другие — еще меньше. Одному Господу ведомо, почему так, то ли характер у него такой мерзкий, то ли в Вашингтоне не водятся геи, заинтересованные в стабильных отношениях, то ли это то, что ждет подросших мальчиков, родители которых все детство сидели за обедом на разных концах стола и просили передать соль через него. Любовь Господа — самая стабильная и единственная безусловная в его жизни. Альдо — самая долгая привязанность. Но Альдо, конечно, представляет все не так. И Джулио не настолько бессердечен, чтобы растоптать его фантазии об однополой любви, которая существует где-то там, за пределами семинарии; и он кивает, мысленно собирая всех своих партнеров в одного гомункула с полустертыми чертами лица. — И он был твоим первым? — спрашивает Альдо совсем тихо. Первым. Только человек, весь опыт которого составляет просмотр американских романтических комедий, мог об этом спросить. Первый в чем? Первый поцелуй был за несколько лет до. Первый раз, когда Джулио сосал? Или первый раз, когда отсасывали ему? Первый раз сверху? Снизу? Был даже первый (и единственный) раз с девушкой — на одной из тусовок в колледже, после чего они оба закурили, и она сказала «чувак, ты гей», и он ответил самым долгим и ленивым «даааааааааа» в истории человечества. Какой из этих первых раз Альдо может иметь в виду, и почему он думает, что Джулио будет помнить первый, а не второй, десятый или последний раз? — Ага, — говорит Джулио, потому что так будет проще, и приподнимает бровь. — Теперь ты спросишь, как это было? Альдо отворачивается от него, закрывает лицо ладонями, проводит по нему с усилием, раскрасневшийся и взмокший — от жары, от выпитого, от темы разговора; скорее выдыхает, чем произносит смущенное «извини». Джулио тянет бутылку в рот, делает глоток и разочарованно вздыхает — пусто. — А ты спроси, — говорит он. Не трава, не алкоголь, даже не секс, но что-то щекочет его вены пузырьками, кружит голову и развязывает язык. На человеческую нужду легко подсесть, и, видит Господь, он близок к релапсу. — Я могу и ответить. Альдо молчит долгие несколько секунд. Когда размыкает губы снова, произносит это так тихо, что даже в полной тишине, даже будучи полностью настроенным на один этот звук, Джулио мог бы не услышать, а может, и не услышал, только додумал, но какая разница, если он понимает. Он всё понимает. «Как?» Как? На заднем сидении дорогой машины, или на кровати в гостевой спальне, половина которой занята куртками и пальто других гостей вечеринки. На диване в гостиной под лопочущий телевизор и сладковатый запах травы. На двухэтажной койке в общежитии, повесив на ручку двери носок. Весело и быстро, и ко взаимному удовольствию. Но Альдо ведь спрашивает не об этом; Альдо не нужны откровения из прошлого Джулио — они не на исповеди, и он не его духовник. Альдо спрашивает совсем другое. «Как это могло бы быть?» В какой-то другой жизни. Где Альдо не семинарист; где он он верит в Господа, но не настолько истово, чтобы это помешало ему наслаждаться маленькими радостями мирской жизни; где он может привести домой бойфренда — своего первого и единственного, потому что он неприкрыто романтичен и мечтает, чтобы именно так, вместе до гробовой доски, как завещано католической церковью, — и их примут и поймут. — Это было на первом курсе университета. Интонации меняются неуловимо сами собой. Саббадин провел большую часть летних месяцев своей жизни в разъездах по разным лагерям, и все они, независимо от их направленности, хоть лингвистические, хоть католические, объединяло одно — традиция рассказывать истории у костра детишкам помладше. Альдо младше не так уж сильно, и история предстоит не страшная, но голос вкрадчиво шелестит, и не хватает только фонарика, подставленного к подбородку снизу. — Мы приехали на каникулы… немного рано для этой стадии отношений, но его не ждали домой, а мне было не жалко. Мои родители… Мать в последний момент сообщила, что задержится в Ницце и встречу можно проводить без неё. Отец прислал за ними машину, чтобы им не пришлось ловить такси. Ужин уже ждал на столе, когда они прибыли. Готовила, конечно, приходящая домработница. А может, это была доставка. Нет, Джулио почти уверен, что доставка, его это даже тронуло: картонные коробочки с китайской едой означали, что отец озаботился ужином сам. — Я их сразу предупредил, что буду с парнем, чтобы они подготовились. Так что всё прошло нормально. Он тогда даже гадал, связано ли с этим отсутствие матери. Так и не смог решить. В её духе было скрыть неодобрение за социально приемлемой отговоркой; в её же духе было просто узнать, что в любимом ресторане в этот вечер будет счастливый час с бесплатными шотами для одиноких женщин. В любом случае, сложно было её осуждать, она не пропустила ничего важного. — Ну, нас усадили за стол. Начались расспросы… знаешь, как это. Ты же привозил домой Томаса, — он чуть дергает уголками губ, когда темные глаза Альдо распахиваются шире. Ну, тише, тише, Джулио ни на что не намекает. — Не думаю, что это сильно отличается. На кого учишься, какие планы на будущее, кто твои родители. На середине отец отвлекся на звонок, и потом практически выпал из разговора, только хмыкал в нужных местах, при этом торопливо чиркая что-то в записной книжке. Это ничего. Они тоже были не очень сосредоточены на обмене любезностями. — Так что, я рассказываю что-то про наши экзамены, и тут он кладет мне ладонь на колено под столом. И я, типа, расслабился, не сижу, сжав коленки, сам понимаешь. Так что он этой ладонью… ведет выше… пальцами — по внутренней стороне бедра. А там очень чувствительное место, даже через джинсы… — Джулио шевелит пальцами в воздухе, изображая это нежное прикосновение. Голос понижается до шепота. Альдо перестает моргать. Джулио доволен произведенным эффектом, даже если в реальности это его ладони трогали чужие колени под столом. Бойфренд, кажется, не закидывался ничем с самого утра перед аэропортом, и ему начинало становиться неспокойно. А Джулио — скучно. — Мы с самым невинным видом пытаемся намекнуть, что мы устали и нам бы побыть наедине… — эта часть максмально близка к правде, и сейчас, оглядываясь назад, Джулио практически уверен, что по их красным лицам все было очевидно, даже если все остальное было скрыто под столом. И его отец был человеком отстраненным, но не глупым. — Отец пожимает моему бойфренду руку, желает нам доброй ночи… подмигивает… — Альдо жмурится и краснеет так, как будто это ему пришлось пережить этот позор. И вот теперь, начиная с этого момента, история раздваивается. В одной ветке событий, которую Джулио прожил и которую был бы не против рассказать, если бы его спросили, отец сунул ему в карман крупную хрустящую бумажку, шепнул «не трогайте бутылки в моем кабинете» и «можешь взять машину матери», извинился за прерванный вечер и уехал в ночь, решать очередной политический кризис средней значимости. Джулио и его спутник действительно взяли машину и поехали в соседний город, в маленький круглосуточный кинотеатр; на середине пути бойфренд начал активно трясти ногой, и Джулио гладил его по колену, руля одной рукой, и обещал, что до сеанса они успеют что-нибудь ему добыть. В кинотеатре была ночь нуарного кино — Джулио помнит, что они попали аккурат на «Мальтийского сокола», и он был в экстазе безо всяких порошков. Они дрочили друг другу, заняв пустые места в заднем ряду. Джулио смотрел на Хамфри Богарта больше, чем на парня рядом. Черт, он бы и сейчас с удовольствием на него посмотрел, но уже поздно искать открытые видеопрокаты… Эта ветка событий, которая оставила Джулио невпечатленным и слегка разочарованным во всей этой шумихе вокруг «серьезных отношений», раздавит Альдо своей холодностью и безучастностью. Поэтому существует вторая. И в этой Джулио и его парень мило раскланиваются с семьей Джулио. В последний момент он передумывает, и родители не уходят на вечер в кино, оставив их наедине, потому что Джулио что-то подсказывает, что Альдо не знаком с такой роскошью, как полностью опустевший дом в его личном распоряжении; и поэтому они поднимаются на второй этаж, в спальню Джулио, слыша за спиной, как родители негромко перешучиваются, убирая со стола. «Мы тоже когда-то такими были, помнишь, дорогая?». Черт знает, Джулио не в курсе, как общаются в таких семьях. — И как только за нами закрылась дверь… он меня поцеловал. — Как… как ты рассказывал? Альдо шепчет еле слышно; а звучит при этом так, что, даже если бы Джулио не пробовал целоваться никогда в своей жизни, он бы соврал с уверенным видом. Он бы изобрел поцелуи специально для него. Тут по-другому нельзя, тут как с верой в Санту и Пасхального Кролика, ты просто не можешь разрушить сказку. — Ага, — выдыхает он. Во рту странно пересохло, он знает, что в бутылке пусто, и все равно подносит ее к губам, чтобы сделать паузу в разговоре. — Ага, как… как я рассказывал. Властно, и… он запустил руки мне под майку, почти сразу. Майку. Джулио почти наверняка был в футболке, но Альдо в майке, и если Джулио не смотрит в его почерневшие глаза, он смотрит туда, где край майки выбился из-под ремня черных форменных брюк. Ладони Альдо сложены на его животе, так близко к этой полосочке кожи. Джулио видит, как его пальцы неосознанно подергиваются, тянутся туда. Поправить, прикрыть. Или нет. — Совершенно не мог от меня оторваться, — и это правда, Джулио и сейчас хорош, а тогда, на пике своего тонкокостного, большеглазого очарования, собирал очень много комплиментов. Собачью кусачесть по симпатичной мордашке было не видно. Альдо другой: глаза оленьи, нежность телячья. Никакого обмана. — А я от него. Сразу расстегнул ремень. И ширинку. Альдо сглатывает оглушительно. — Ты же трогал себя? — Джулио не дает Альдо испугаться и забеспокоиться в поисках ответа, продолжает тем же ровным тоном: — Тогда ты знаешь, каким он был на ощупь. Они все не так уж отличаются. Размер, толщина, цвет, да. Но все горячие. И такие нежные. Всего пара движений, и он уже потек, и я понял, что хочу его в рот, прямо сейчас. Так что я встал на колени… — В первый раз? — В первый, — обещает Джулио, медленно выдохнув. — Ага. Это было… На самом деле, тут он помнит настоящий первый раз. Все примерно так и было, только в совсем другом доме, и с человеком, которого он при встрече не узнает в лицо; но он помнит чувства, и это важнее. — Было любопытно. И я, типа, немного переоценил свои силы, и попытался заглотить больше, чем стоило. А он положил ладонь мне на затылок и говорит: легче, легче, дорогой, — в его памяти это было сказано с типичным калифорнийским выговором, и он тогда засмеялся прямо с членом во рту, но сейчас он спонтанно пытается изобразить правильный, как с БиБиСи, британский акцент, и может от этого, а может, от этого ласкового «дорогой» Альдо ощутимо дергает, и он прижмуривается. Пусть. Будет легче представлять… что он там представляет. — Так что дальше я сосал только до середины. Это неудобно с непривычки, все время хочется сжать зубы, а нельзя, и не понятно, куда девать слюну, и она подтекает, но это так классно. Так классно, — он повторяется, он знает, но на мгновение его уверенный рассказ дает сбой, и он замолкает, глядя на Альдо и дальше, за Альдо. В пустоту, в прошлое, в себя. — Губы… ноют, как от поцелуев, но даже лучше. И ты такой… заполненный, как… когда наелся до отвала и тебе все лень, знаешь? И он начал еще так немного двигать бедрами… Я сразу понял, что это мое. Одной рукой придерживал его, а вторую запустил себе в ширинку… Если честно, ему очень хочется запустить руку в ширинку прямо сейчас. Даже не так принципиально, в свою или нет. Мысль не то чтобы неожиданная, учитывая все, что происходит этим вечером, и Джулио не тот человек, который пугается своих желаний. Он умеет их принимать, не оценивая. Мало ли чего ему хочется. Иногда ему хочется потрясти за плечи прихожан, исповедующихся третий раз за неделю в одних и тех же грешках. Иногда ему хочется ударить кого-то очень глупого по лицу. Иногда ему хочется узнать, какой звук издаст Альдо, если взять его за волосы и слегка потянуть. Это не значит, что он будет это делать. Он немного шире расставляет колени, пытаясь облегчить положение в паху. Ширинка топорщится недвусмысленно, но если Альдо и посмотрит, и захочет это прокомментировать, то не с бревном в глазу судить. Джулио с его места тоже все прекрасно видно. — И, когда я начал себя гладить, он вдруг остановился… и говорит: нет, подожди, давай в кровать. Джулио пытается представить детскую комнату Альдо. Светлые обои на стенах. Узкая, подростковая кровать, не рассчитанная на двух взрослых мужчин. Грамоты и награды на полках, семейные фото, самолетик на ниточках под потолком. Что-то такое. У Джулио тоже было много грамот. Столько, что обои под ними было не видно. А кровать — большая. Придется пойти на допущения. — Мы так целовались по пути, что чуть не упали в эту кровать… ты знаешь, что во рту после… остается вкус? Он весь слизал, — Альдо снова дергает кадыком; Джулио жалеет его, не спрашивает, пробовал ли он на вкус хотя бы себя. Не говорит «тебе бы понравилось». Не с Джулио уж точно, не с тем количеством сигарет, которое он выкуривал в семинарии каждый день. Никто не говорил, что от оральной фиксации легко избавиться. То ли дело Томас. Сигареты в жизни в рот не брал. — И мы легли, и он начал меня раздевать. Рубашку, майку… джинсы… Боже, как приятно было наконец снять джинсы… И потом говорит: теперь продолжай, только так, чтобы я видел. В звенящей тишине пустой съемной квартиры отчетливо слышно их дыхание. Оно синхронизировалось, что удивительно, учитывая, что они не делали этого нарочно. Кто под кого подстроился? Риторический вопрос; но у обоих тяжелое, глубокое, как после долгой пробежки. — Да. Он хотел посмотреть, как я дрочу. Знаешь, тебе могло бы быть не так жарко, если бы ты расстегнул брюки, — Джулио еще раз прикладывается к пустой бутылке, поддерживая иллюзию нормальности, не для себя, у него-то все хорошо, а для Альдо. У Альдо дрожат пальцы, когда он нащупывает, по очереди: пряжку, пуговицу, молнию. Вжикает так, что эхо отдается по всей квартире. Джулио корит себя, что не сказал «приспусти», а лучше «сними»; поздно — Альдо опускает ладони на ковролин с двух сторон от себя, плашмя, вдавливает в вытертый ворс, цепляет ногтями. Всё по заветам католической школы. — Так что… я показал ему шоу. Медленно и со вкусом. Некоторые… некоторые любят смотреть, знаешь? — Джулио не может оторвать взгляда от белеющей в расстегнутой молнии ткани боксеров. В комнате слишком сумеречно, чтобы он мог сказать точно, но он уверен, что видит влажное пятнышко. Уже. Благослови Господь девственников. — Просто… смотреть. Как другому человеку хорошо. Это… приятно. Когда это делают для тебя… Некоторым хватило бы просто смотреть. Но если они говорят про влюбленного, порывистого, репрессированного британского девственника, который впервые увидел член своего парня? Им будет не до долгих прелюдий. — Долго он не продержался, конечно. Тоже хотел трогать. У него… были большие руки. Красивые. Широкие ладони, длинные пальцы… тебе нравятся красивые руки, м? — Джулио не ждет ответа, но Альдо, к его удивлению, слабо кивает. Какая удивительная честность. Хотя тут еще вопрос, это Альдо фетишист, или просто так совпало, что у его британца руки пианиста. У Альдо, на вкус Джулио, тоже красивые руки. Небольшие и очень, очень мягкие. Кажется, руки должны что-то говорить про размер члена; или не руки? — да какая разница, Джулио уверен, что он тоже небольшой и красивый. Если бы Альдо не цеплялся так беспомощно за ковер, он мог бы взять себя в ладонь. Просто накрыть, просто сжать немного прямо через ткань. Дальше Джулио подсказал бы, как. Сказал бы не торопиться. Уделить внимание каждому сантиметру. Да, я знаю, ты делал это раньше, но еще не делал этого со мной. Повторяй за моей рукой. Джулио сжимает в непослушных пальцах бутылку. Согретая теплом его ладоней, она почти горячая, когда он рассеянно ее поглаживает — ввер-вних по гладкому боку, кольцом пальцев по узкому горлышку. О чём он вообще говорил. — В общем, он стал мне дрочить. Дрочил и целовал — сначала лицо, а потом шею. Искусал всего до синевы… — А как же… — голос у Альдо хрипит так, словно это он весь последний год выкуривал по пачке в день, и эта неожиданная шершавость проходится по всему телу, оставляя за собой мурашки. — Как же потом… родители… Долю секунды Джулио не понимает, о чем он, и чуть не спрашивает, какие, нахрен, родители и что они забыли в его порнофантазии. Потом вспоминает: не его, и ударяется затылком об диван чуть сильнее, чем стоило бы, в попытке привести мысли в порядок, но то ли от выпитого, то ли еще по какой причине сосредоточиться не выходит, и темная комната кружится перед глазами, с белеющим пятном задравшейся майки в качестве фокальной точки. — Я думаю, — говорит он, облизнув пересохшие губы таким же сухим языком, — думаю, он так меня хотел, что ему было уже похрен, кто там что может увидеть и понять. Звук, которым на это отвечает Альдо, невозможно описать; он короткий, задавленный, и почти сразу Альдо дергает руку к лицу, словно собираясь зажать сам себе рот. Закусывает костяшку пальца. Пауза длится несколько секунд: Альдо приходит в себя, Джулио… Джулио тоже. Пытается не думать, сколько в этом всхлипе было больного и голодного. Альдо, хочется сказать ему, детка, это еще более нереально, чем первый и единственный раз с первым и единственным бойфрендом — Альдо, такие не срываются, покрывая страстными поцелуями, такие если ломаются, то без фейерверков, сразу в депрессию и суицид. Дело не в том, что ты недостаточно горяч, окей? Посмотри на меня, ну. Посмотри. Он делает еще один бесполезный не-глоток. — Знаешь, — говорит ровно, когда дыхание Альдо почти приходит в норму, — в первый раз ведь много не надо. Столько эмоций, все такое оглушительное… Немного повозились, сунули руку в штаны и на этом все. Кончили. Это не то чтобы точка, но и не вопросительный знак. Это белый флаг; это табличка «при пожаре — бежать туда». План отступления. Джулио чувствует себя очень трезвым для человека в его положении, и трезво признает, что мог немного заиграться. Ничего страшного, это будет между ним, Господом и следующим исповедником, которому придется его выслушать. И всё же, он ждет. Чего-то. Подтверждения, одобрения. Однозначного сигнала «стоп». Игра в курицу, но наоборот: я отступлю, если ты отступишь первым, договорились? Пауза длится: недолго, и все же как будто вечность. — И ты? — спрашивает Альдо. Джулио отстраненно удивляется тому, как окреп его голос с того самого первого вопроса. Кто-то мог бы даже сказать, что он звучит требовательно. — Я? — переспрашивает Джулио, стискивая бутылку крепче. — Да, ты. Ты… кончил? Вот так? И все? Дело даже не в самом вопросе — больше в том, что Альдо поворачивается к нему, покрасневшим лицом с искусанными губами, смотрит из-под ресниц, и сбившийся набок крестик блестит рядом с его плечом. Он примет любой ответ, Джулио в этом уверен; он и так дал ему больше, чем кто-либо еще, точно больше, чем ему мог бы дать Томас, точно больше, чем Альдо согласился бы взять у кого угодно еще. Очередь Джулио прикрыть глаза. — Нет, — говорит он. — Нет, я не кончил. Не так быстро. Господь простит. На этот раз он спрашивает прямо: — Ты когда-нибудь пробовал… пальцами? Альдо рвано выдыхает, вздрагивает всем телом — Джулио наблюдает из-под ресниц; Джулио почти уверен, что не получит ответа, потом Альдо едва заметно качает головой, и Джулио уверен, что это его ответ, и потом Альдо так же едва заметно кивает, и Джулио не уверен уже ни в чем. — Пробовал, — шепчет Альдо, и накрывает лицо согнутой в локте рукой, как будто просто зажмуриться уже мало. Джулио открывается вид на нежную внутреннюю часть плеча, менее загорелую, чем наружная, впадину подмышки с темным кустиком волос и пару родинок в пройме рукава майки. Тупо смотрит туда, не решаясь отвести взгляд. — Гос-споди… — он скребет по груди второй рукой, рассеянно пытаясь нащупать крестик, которого давно там нет, и коротко, влажно смеется. — Я пытался. Я пытался, но… это больно, я слышал… и… — его голос затихает где-то между «стыдно» и «грязно». Джулио не может представить Альдо до семинарии, поэтому представляет такого, какой он сейчас, с выразительными мышцами на руках и трогательными завитками отросших волос над шеей. В маленькой душевой их блока семинарии, без дверей и с отвратительно холодной водой, как раз чтобы предотвратить подобное; или даже прямо в постели, в двухместной келье, пока сосед на занятиях, накрывшись одеялом с головой и закусив вот так же костяшку, чтобы не услышали в комнате через стену. Разгоряченным и размякшим после одной из их совместных пьянок, когда церковный праздник только повод, потому что даже в семинарии они молоды и хотят погулять, когда кажется, что можно позволить себе немного больше, чем обычно, и потом покаяться лишний раз, делов-то… Может быть, в его узкой подростковой кровати в спальне родного дома. Попрощавшись с Томасом и уткнувшись носом в подушку, на которой он спал неделю, пытаясь поймать остатки запаха. Пытаясь представить, как сейчас, что могло бы быть, если бы он ни был таким порядочным, таким вежливым; таким трусливым. Дрожащий, мокрый от слюны палец, нащупывающий, надавливающий — и быстро убранный и трижды вытертый о простыню для надежности. Заходящееся от адреналина сердце, и следом безысходный покой. Вот, видишь, не получается. Это потому что Господь все видит, и Ему это не нравится. Джулио возвращается мыслями к душевой, к подтянутым розовым ягодицам и широкому разлету плечей. Просто потому что может. — Мне нужно еще выпить, — беспомощно шепчет Альдо. — Нечего, — отвечает Джулио, демонстративно роняя пустую бутылку и позволяя ей откатиться и уткнуться с легким перезвоном в ножку стола. — Больно не будет. Если сделать все правильно, если с правильным партнером — с опытным и терпеливым, — он сглатывает. Томас не будет опытным. Терпеливым — может быть, но Джулио представляет хорошо: порывистость и неаккуратность движений, дрожащие руки, разлитую смазку, надорванный презерватив, болезненную гримасу Альдо, сбивчивый шепот «расслабься, надо, чтоб ты расслабился». Альдо все равно понравится, потому что это не главное. Главное в другом. — Если по любви, — говорит Джулио, слыша самого себя как будто бы со стороны, настолько это непривычные для него слова. — Если с человеком, которому ты важен. Тогда и не больно, и не стыдно… Альдо сглатывает несколько раз подряд, словно пытаясь избавиться от кома в горле. — Ты его любил? Над ответом не нужно думать, он скатывается на язык сразу. Джулио все равно делает крохотную, в долю секунды паузу, взвешивая, что он хочет сказать. Привычка. — Нет, — образ любовника Франкенштейна, собранного из всех бывших и случайных, на мгновение расслаивается на череду разных лиц и снова собирается в одного. В меру приятного, абсолютно не вызывающего интереса: было и было, ну и Бог с ними. — Нет, не любил. Потому что есть добрые сказки, а есть откровенная ложь, за которую на Джулио должен будет ветхозаветно прогневаться Господь. — Я до семинарии вообще никого не любил, — Альдо коротко кивает. — Но это все равно было хорошо. Я уже говорил, что у него были красивые руки? — Альдо кивает снова. — Покажи свои. Ладонь Альдо доверчиво ложится на ковер между ними. Джулио приходится сменить позицию, сползти по дивану на пол, мешком завалиться набок; от изменившегося положения с новой силой ноет в паху, но не настолько, чтобы он отвлекся. Если Джулио положит рядом свою, будет видно, что пальцы у него немного длинее, а ладонь уже. Это не секрет, прошлой зимой Альдо настойчиво пытался надеть ему свои перчатки, чтобы он не обморозился, пока курит, а когда не налезли, дышал ему на ладони, пока у него не запотели очки. Он не касается его руки, но указательным пальцем проводит рядом, очерчивая по контуру, как тело мелком на месте преступления; так близко, что можно почувствовать тепло, что невидимые взгляду волоски на коже, наверное, соприкасаются. Альдо выдыхает так, как если бы он эти пальцы положил ему на член, и дальше уже не закрывает рот, так и дышит мелко и часто через приоткрытые губы. — Пальцы во-от настолько длиннее, — в противовес ему, Джулио говорит медленно. — Он их облизал. И потом долго… знаешь, ничего не делал, просто массировал. Это правда расслабляет, и в какой-то момент… в какой-то момент ты сам чувствуешь, что этого мало. Что тело как бы само говорит: эй, знаешь, что было бы круто? Если бы ты раздвинул ноги еще немного. Приподнял бедра. Да? Чтобы можно было гладить еще лучше. Больше. Вот прям там, где уже хорошо… Слабо, еле заметно, бедра Альдо покачиваются в такт его словам; приподнимаются и бессильно опускаются, чтобы подняться снова, инстинктивно надеясь встретить над собой что-то, кроме воздуха. — Вот так, да, — шепчет Джулио еле слышно: когда они лежат так близко, можно не стараться, Альдо даже не услышит — почувствует. — Вот так… И потом, когда ты уже готов на все, палец можно ме-едленно ввести внутрь… Если бы рука не было такой тяжелой. Если бы все не было залито вязким сиропом, в котором с трудом можно пошевелиться. Джулио бы положил ладонь на этот впалый живот, Джулио бы надавил, останавливая бессмысленные движения. Послушные мальчики ждут, пока о них позаботятся, и нет мальчиков более послушных, чем отчаявшиеся семинаристы. Рука бы, конечно, там не остановилась, так что и хорошо, что он не. Но взгляда Джулио оторвать не может. — И потом бы… потом бы… фак, было бы удобнее на боку, — или на четвереньках. Альдо бы утыкался в подушку мокрым, красным лицом, сгорал от стыда — и ему бы понравилось. Но Альдо жалостно поднимает брови домиком. Конечно. Конечно, он хочет, чтобы первый раз был лицом к лицу. Джулио не фанат миссионерской, он обычно ниже партнеров и это просто не удобно. Ниже Альдо, совсем немного. Со спины сподручнее; но если Альдо принципиально видеть лицо любовника, Джулио мог бы его распластать на ковре и забраться сверху. Да, ему так тоже нравится: можно самому задавать темп и смотреть сверху вниз на того, кто под тобой; а Альдо бы смотрел снизу вверх на него, как не смотрят даже на иконы и статуи святых, потому что реликвия холодна и не может ответить на твои молитвы, но Джулио — Альдо нужно только попросить, и Джулио даст ему всё, неспешно, в своем темпе, но даст. Можно даже не просить. Можно просто смотреть. — Многие говорят, что нужно, типа… палец, потом два, три и четыре, как в считалочке, но я всегда считал, что это если вы собрались пальцами и ограничиться. Но мы же не ограничимся, — Альдо быстро кивает. — А если зайти с одного, то потом получается очень туго, но так хорошо… и тебе, и… ты же хочешь, чтобы ему было хорошо тоже, — Альдо кивает чаще, и дышит чаще, шумно и слезливо, почти всхлипывая. Неравномерные, рваные движения. Центр не выдерживает, периферия не слушается. — Значит, после одного, но тоже очень ме-едленно… Нужно расслабиться — знаешь, как расслабляться? Секрет в том, чтобы глубоко вдохнуть и потом долго выдыхать, и чтобы… чтобы тебе нравилось, когда немного ноет. Ноет и тянет, и тебе кажется, что вот-вот уже все, но оно все продолжается, — до упора, — и если ты думаешь, что на этом все, то потом он двинется обратно. Нет, больно не будет, но тебе должно нравиться так, но тебе же нравится? — Альдо кивает, конечно; конечно, он кивает, как будто Джулио не знает его лучше чем он себя, по крайней мере, в этом. — А… целоваться? — И целоваться. Обязательно, — немедленно соглашается Джулио. И легко представляет: наклонившись к нему, упираясь ладонями в его грудь, или обернув к себе лицо, пока прижимается грудью к его спине. Кусая губы и мокро вылизывая, так, чтобы между губами протянулась ниточка слюны; посасывая выснутый язык. — И потом еще… вот так… Он показывает жестом. Альдо, глядя темными немигающими глазами, повторяет. Накрывает ладонью свое горло, складкой между большим пальцем и ладонью — на кадык; сглатывает с усилием, и Джулио почти может почувствовать, как дергается острое под его ладонью. В кончиках пальцев пульсирует с силой: его собственным пульсом, но можно представить, что чужим. Вряд ли это что-то, что сделал бы в первый раз сдержанный британец, но, если быть честным, Джулио уже запутался, кто есть кто в этой сказке на ночь. Чья это фантазия. Он сверху или снизу, и он Томас или Альдо, или он сам, и где он, в какой спальне, в какой из темных комнат. Или это не важно. Он — горячий шепот и сконцентрированное желание, и Альдо ему внимает, как паства проповеднику. Джулио немного подается ему навстречу: слушай меня, слушай еще лучше. — Не сжимай, просто держи, — подсказывает хрипло. Он бы — сжал, совсем немножко, для остроты ощущений им обоим, но поплывший Альдо и его неловкие пальцы? Он просто закашляется и испортит момент. Ему, впрочем, и так хорошо, Джулио видит, как закатываются его глаза — белки под дрожащими ресницами. Видит приоткрытые на выдохе губы. Альдо хочет целоваться, а Джулио так близко. Он мог быть дать ему всего один поцелуй, раз он так сильно хочет. Церковь не запрещает поцелуи, сказал бы он, и Альдо бы послушал, сейчас послушал бы. — И потом… Как же тяжело не пялиться на эти губы. — Потом… ты знаешь, что происходит потом, — бормочет Джулио. Он не железный; но Альдо тяжело дышит, и Альдо на него надеется, поэтому ему придется продолжать. Джулио нравится контролировать процесс; Джулио задает темп, Джулио направляет, и, если нужно, убирает с себя чужую руку, чтобы сделать самому как надо. Джулио пробовал много всего, но все эти истории сходятся в одну точку, один повторяющийся кадр: темная комната, покачивающиеся тела, жаркие выдохи. Меняются позы, но слова произносятся всегда плюс-минус одни и те же. Движения — одни и те же. Если добавить в этот процесс любовь, что-то изменится кардинально? Джулио не знает. К счастью для него, Альдо не знает тоже. — Когда вы двигаетесь — вместе… несколько минут не существует больше ничего. Только ты и тот второй человек. Он для тебя весь мир, и ты дашь ему вообще все, и… его руки вокруг тебя… его губы на твоей шее… и когда не остается вообще других слов, только его имя… Альдо шевелит губами беззвучно и еле заметно, если бы Джулио не пялился на них все еще, он бы не заметил. Сложно посчитать, но он почти уверен, что выдохов было на два слога; не то чтобы Альдо сейчас мог сказать что-то еще. Вряд ли он помнит собственное имя. — Некоторые могут кончить прямо так, кстати, — шепчет он, и Альдо крупно вздрагивает. Некоторые могут кончить прямо так. Не касаясь себя вообще, от одних только разговоров. Джулио не пробовал, но идея его интригует. — Но ты бы хотел, чтобы вы кончили вместе, да? — Альдо жмурится, не отвечая, но как будто Джулио нужен ответ, когда одни его вздохи есть чистое вдохновение, которое тащит его за собой. — Тогда придется немного помочь рукой, потому что его самого надолго не хватит. Можешь себе представить? Как он еще входит, а пальцы обхватывают тебя, проходятся по всей длине, и когда тебя сжимает от этого — это для него последняя капля… и ты, следом за ним… Альдо перестает дышать. — Это… горячо, — говорит Джулио, хотя это звучит непередаваемо тупо для его ушей. — Я имею в виду… когда… в тебе… Альдо перестает дышать, и Джулио это не только видит и слышит, но и чувствует. Точнее, не чувствует. В какой-то момент он склонился к Альдо так близко, как старательный ученик к тетрадке, в которой он выводит курсивом латинские строчки, что его дыхание чувствовал кожей; теперь чувствует, как он вибрирует, натянутый, как струна — тронь и запоет. Тронуть хочется. Не за себя прошу, Господи, но разве полезно для здоровья быть человеку таким напряженным. Господи, облегчи страдания его — моею рукой. Пальцы, как намагниченные, тянет к телу, и они парят в миллиметре от кожи, почти касаясь волосков на предплечье. Он сам — дышит; не может надышаться. Голова идет кругом. — Мне, пожалуй, нужно… — он делает рукой странный, невнятный жест, который Альдо все равно не видит. — Знаешь, столько пива. Заставляет неуклюжее тело присесть и потом рывком подняться, чудом не упав, когда вся комната решает накрениться. До двери в ванную идет как по палубе, шатаясь; за собой захлопывает, и потом запирает на защелку нетвердой рукой. Как будто тут нужно не дать кому-то войти. Или выйти. Он включает воду бездумно, просто чтобы шумело что-то кроме тока крови в его ушах, и опирается о раковину двумя руками. Прислоняется разгоряченным лбом к прохладному зеркалу и смотрит на себя исподлобья: торчащие во все стороны волосы, красные пятна на лице и глаза… ну, такие глаза, по которым ясно, что человека выебали, даже без засосов на шее. Что, конечно, смешно до истерики, потому что у него все еще так стоит, что даже соприкосновение с холодным фаянсом раковины — уже слишком. Джулио бы ни одному любовнику не простил, если бы его бросили так. Это смешно. Поздно просить не введи во искушение остается только каяться, а если каяться, то тут невелика разница. Намерение — налицо. Довел ли до логического завершения — вопрос интересный сугубо с философской точки зрения. Исповедник не спросит дитя мое, но сунул ли ты после этого руку в трусы? Господь простит. Джулио оседает на бортик ванны, сцепляет пальцы в замок и молится, уткнувшись в них лицом, долго, но бессловесно: пока под веками вместо разнузданных картин (это даже не фантазии, это всего лишь услужливые подсказки тела, как может быть, если не быть самому себе врагом) не остаются только радужные круги и под ними — пустота. Пустота. Тело бьет дрожь, крупная и с каплями холодного пота, как после высокой температуры. Как в отходняке. У него таких не было, он только видел чужие — себя берег, осторожничал, не доводил до беды. Джулио складывается пополам, лицом между расставленных коленей, и только так понемногу перестает задыхаться и начинает дышать. Он не знает, чего ожидать, когда медленно приоткрывает дверь ванной. Часть его, натянутая тревожно, утешенная молитвой, но не упокоенная насовсем, уверена, что он услышит тихие вздохи, увидит торопливые движения руки. Другая, более усталая и прозаичная, ожидает найти Альдо спящим. И на долю минуты он думает, что угадал, до того Альдо неподвижен: трогательно свернулся на боку, одну ладонь подоткнул под щеку, в другой зажал крестик. Дышит размеренно. Но глаза под ресницами поблескивают. Джулио медленно, по частям укладывает себя рядом с ним на ковролин, придавленный невероятной какой-то усталостью; он не знает точно, и не хочет знать, но почти уверен, что если бы на штанах Альдо было бы мокрое пятно, он бы заметил. Не понятно, посочувствовать ему или похвалить. Джулио выбирает не сказать ничего. Не спросить: «тебе вообще хоть понравилось?». «Оно стоило того?» «Оно бы стоило того?» «Скажи, что да» «Скажи, что нет» Альдо выдыхает чуть слышно. Придвигается едва заметно: было расстояние в руку по локоть, стало в две ладони: если обернуться к нему, тоже лечь набок, можно будет положить руки совсем рядом. — А… — он прокашливается, его голос тоже срывается и скрежещет. — А что… утром? Джулио прикрывает глаза и выдыхает через нос. Думает над ответом. Утром ты дашь ему денег на такси и забудешь его имя через пару недель. Или не так. Утром он разбудит тебя нежным поцелуем со вкусом твоей зубной пасты. Вы стуститесь к завтраку в пижамах, и родители будут беззлобно подшучивать над вашими заспанными лицами и синяками на руках и шеях. Они приготовили вам овсянку, потому что это самое британское, что может придумать типичная американская семья, даже если они итальянцы. Есть будете торопливо: ты обещал показать ему город, и у тебя в уме столько мест, где тебя еще не целовали, нужно спешить. Вы отвратительно светло и чисто, без пошлостей, влюблены, и все у вас будет хорошо. И то, и другое вызывает чувство желчи на языке и грязи на руках. Кажется, он устал. Или просто начал трезветь. — Утром, — говорит он, не открывая глаз, — у нас с тобой самолет, Альдо. Пять часов осталось, давай хоть три из них поспим. Альдо ничего больше не спрашивает и не просит, можно было бы даже решить, что он правда послушался совета и уснул; только рука его немного позже находит в темноте руку Джулио, подкрадываясь с замиранием, как если бы Джулио мог бы ее оттолкнуть. Контакт разгоряченной, мокрой и липкой от пота кожи с кожей должен заставить напрячься, и Джулио напрягается по привычке, но потом расслабляется — странным образом одно прикосновение утешает пробегающую по телу мелкую дрожь, замедляет карусель беспорядочных мыслей в голове. Фрустрация, в конце концов — не грех, а просто обыденная часть жизни, жизни, которая ждет их, вчерашних семинаристов, от сейчас и до гробовой доски. Это успокаивает тоже. Обеты их не разделяют: это понимание наполняет его ясностью и внутренней силой. Обеты их объединяют. В горе и в радости, в сексуальной неудовлетворенности, и в чем-то, чего они не нашли бы там, за стенами церкви. Без помощи Господа. Джулио легонько сжимает его пальцы в ответ, вместе с нагретым теплом тела крестиком: ну, всё, правда, спи.