Журавли и тренчики

      Терять рассудок полицмейстер — не привык.       Особенно здесь.       Особенно сейчас.       Да и что-то внутри ему сигналило, что все, что сейчас происходит, должно быть не сейчас, а когда он будет иметь на неё полное право       Хотя та его часть, где скрывалась его темная сторона — так не думала.       Она в Архангельске.       Он не думал и уж точно — не надеялся.       Но Анастасия Андреевна сидит здесь и, на удивление, он лично поставил специально ей стул рядом с собой.       Чем он мог объяснить этот жест? Да ничем!       Только вот тепло, что испытывал он рядом с ней, заставляло поверить в реальность происходящего.       Он даже встретил её не так, как представлял.       А она, скорее всего, хотела сделать сюрприз.       Или как это называется?       Но он и без того остановился как вкопанный, когда увидел её воочию, горячо спорящую с местным приставом, который от бессилия послал за полицмейстером, дабы начальство угомонило Петербурженку, которая, по словам этого пристава, ведет себя нагло, лезет не в свои ворота и говорит слова, коих не существует. И если Петербургские замашки полицмейстера он еще и был готов терпеть, то от какой-то барышни, ничего не понимающей в сыске, чье место в доме, за мадам-журналами и заботой о семье — не намерен.       И вот пристав, который смотрел на барышню, думая о победе при приходе полицмейстера, был морально спущен с лестницы в самый подвал и закопан под плинтус.       Служащие, боявшиеся уже и лишнее слово сказать Тарасу Петровичу, давались диву, когда с ним начинала спорить барышня. Причем когда пристав, стерпев первые укоры, наконец-то взорвался, они ожидали, что барышня ретируется.       Но нет.       Начальство с такой силой захлопнуло дубовую дверь, что казалось, крепкое дерево, закрывающееся наглухо, чуть не слетело с петель.       Вечер на дворе, да и давно пора по домам, а эти двое нашли предмет для спора. Когда начались звуки падающих предметов, урядники сидевшие перед кабинетом полицмейстера, начинали догадки, что и как могло упасть.       Кто-то предположил книгу, но вариант был опровергнут, звук был намного тяжелее. Тарас вышел из кабинета в бешенстве, переводя дух перед новым раундом. Успел указать невольным слушателям на их огрехи и отослать до завтра. Дабы получить нужные ему бумаги и документы. И с фразой:       — А с вами, Анастасия Андреевна, мы ещё не закончили! — опять захлопнул дверь. Урядники, дабы уберечься от попадания под горячую руку, поспешили не пренебрегать настоятельными «рекомендациями» и исчезли со своих мест.       Тарас Петрович в гневе — превращался в ту еще фурию.       Они успели это испытать на себе.       Больше не хотелось. Начальная порция уже получена.       Тем временем в кабинете ругань по своему масштабу уже переходила из ссоры в какую-то охоту.       Он вышел на журавля.       Птица это гордая, верткая, так просто не поймать. А Настя была именно такой.       Его порой убивало, что он не может прочесть тот или иной её поступок или действие, но в жизни перцу это добавляло, бесспорно.       Ардашникова ловила себя на мысли, что когда Тарас зол, а голубые омуты пускают молнии, в ней просыпается что-то странное. В её голове зарождались странные мысли. Но вот к чему они могли привести — пугало.       Хотя казалось. А не все ли равно?       Она и так понимала, что Ледовитый океан в этих глазах привязал её крепко и прочно.       Привязал…       Револьверный шнур…       Точно…       Мужчина наступает на неё, а она, как загнанный в угол зверь, начинает делать вещи, какие обычно жертва не делает. Он перегородил ей пути к отступлению.       Обычно в ловушке начинаешь биться, искать в панике выход, но что если иначе? Она хватает его за заветный тренчик.       И натягивает шнур так же, как когда пыталась убедить помочь Володеньке со статьей, тогда, давно, в его кабинете пристава. Затягивает его настолько плотно к горлу, что у мужчины просто перехватывает дыхание.       Как же резко несущаяся с медвежьим ревом лавина сбавила напор…       Но единственное, что Настя не учла, что не только у её существует та сторона, которую стоит прятать.       Рука полицейского быстро схватила её за шейку, та очень удобно умещалась у него в руке, а второй рукой заблаговременно закрыла ей затылок, дабы смягчить соприкосновение её спины со стенкой.       Тарас намного сильнее её, сломать что-то, даже её, можно запросто.       Андреналин расходится по венам безумно быстро…       Узел внизу живота затягивается сильнее.       Страха — нет. Но есть то, что нарастает быстрыми темпами, особенно когда он её вот так целует.       Шумный выдох сопровождается тем, какой звук он мечтал услышать давно.       Та сторона, на которую он шагнуть то боялся.       Что-то давно говорящая, совершить что-то запретное.       Настя чем-то напоминала запретный плод, сладкий, с таким же запахом.       Сладкоежкой он был знатным.       Да вот, его удавка уже соскочила с воротника и удачно обвила его шею. Это заставило его оторваться.       Он рычит, а хитрые глаза девушки, давали только новые залпы ярости.       Выскользнула.       Эти игры в догонялки, и утягивание его как пса за поводок, поднимали бурю пуще прежней.       Что-то отчаянно глаголило — остановись, но другое гнало его в омут.       Он не придумал ничего умнее, как стянуть с себя револьверный шнур и сделать то, что обычно делал с заключенными, затянуть его у нее на руках.       Когда она успела остаться без жилетки от платья?       Да оно и не важно.       Её кудри выбились из прически, а ухмылка придавала ей выражение чаровницы. И под её чары он попал давно. И увязал в них все глубже.       Её дыхание неровное, а отображение приглушенного света в её глазах придавало этому образу магичности.       Он резко тянет её на себя.       И находит небывало странным и даже веселым.       Чистый азарт, с примесью тайного действа, который достигался прямо сейчас.       Он держит её крепко, но Настя дразнит. Дергает шнурок вверх.       Непослушная…       Вредная…       Всё как он любит.       Её любит.       Он было наклонился, встретил её губы, но этот подлый укус за нижнюю губу, после такого мимолетного мгновения, казался возмутительным.       Полицмейстер дергает шнур вновь, а девушка назад.       Туда-сюда.       Она смеется.       Издевается.       А меж этим, вынимает основную заколку из общей прически.       Волосы каскадом спадают по плечам, делая черты её лица выразительнее, а пульс мужчины, который и так грозился сыграть с ним злую шутку, опять подскочил.       Он залюбовался. Допустил ошибку.       Птичка вылетела из силка.       Не в его смену.       Шнурок расширяется, и вот на «журавлика» накинули лассо.       Рывок на себя, она плотно прижата спиной к нему. Голова у неё отклоняется назад, глаза смотрят на него, а нежная кожа её шеи так манит.       Следующая секунда, его вторая рука мягко придерживает её за основание у головы, а дорожка поцелуев стремится по бьющейся жилке.       Опять шумный выдох. Настя выгибается на ему навстречу.       Тугой корсет, корсаж было расстегнуть намного легче, затянутая веревка.       Дышать труднее, голова кружится. Но это приятно.       Он мстит ей за укус, своим. За надплечье.       Шипит, но не очень-то сопротивляется.       Хватка узелка ослабла, а он совершенно не возражает, чтоб её высвободившиеся руки обрамили его лицо.       Он бродит по ней руками.       Корсет — раздражает.       Когда она успела расстегнуть поясной ремень? Где китель?       Игра нечестная.       А завязка корсета мало того, что находится сзади, так её еще и чёрт развяжешь!       Настя помогает.       Второй слой верха улетает куда-то в темноту.       Солнце уже давно закатилась, но остатки росчерков на небе ещё были. Но очень слабые. Как и его хвалёная выдержка.       С ней невозможно это иметь! И не сейчас точно.       Что они делают?       Возможно что-то очень сладко-греховное.       Его тренчик все ещё у неё на талии, повис поясом.       Надо стянуть.       Попытка проваливается.       Вторая идёт — в ту же сторону.       Третья. Успех.       Но за узелок она ухватывается.       Тянет.       Он не отдаст.       Тактика меняется.       Настенька хватается за свободный краешек шнурка.       Не сильный удар.       Ещё.       Чёрт!       Вот он легким движением руки, но неожиданным для неё, качнул в сторону стола. Вторая рука с большей части поверхности то, что было. Она на столе. А он как-то по хозяйски устроился между ног.       Бантик на сорочке единственное, что развязалось здесь легко. Краешки расходятся, а теперь фантазии оголеннных плеч и декольте становятся более чем явью.       Лучше. И он уже властвует над данным пространством.       Эти приятные звуки тихого постанывания.       Ох хочет больше, громче!       А его руки уже стремятся спустить то, что находится под юбками… Пока она бьется с попыткам снять с него рубашку.       Он покорно отдаляется от неё, лишь для того, чтобы дать ей эту возможность.       Голова туманится сильнее, впрочем не только у него.       Обороты нарастают, напряжение растет.       Ему тесно. А она в ожидании.       Дверь стоило бы подпереть, во избежании неожиданного визита.       Но про это было забыто и оставлено на авось.       В ней хорошо.       На его спине появляются первые царапины.       Хотя он пытался быть в этот момент нежным.       Не вышло… Или это реакция на другое?       Впрочем, его движения уже набирают темп.       Дышать труднее.       Нервная пружина закручивается сильнее.       Не ровен час, она с треском распрямится.       И не только у неё.       Чувство — острее, эмоции на пределе.       Уже близко. Уже скоро. Хотя всего мало.       Когда их вселенная разрывается, а она рассыпается у него в руках, а он дойдет в след за ней. Отдышаться будет крайне трудно.       В таком-то положении.       Запах Тараса чем-то отдает елью, каким-то пряным мылом, теплым, слегка острым. Чем-то напоминал глинтвейн.       Её аромат наоборот, мягкий, медовый, пахнет толикой корицы, сандалом, апельсином… Особенный.       Но с улавливанием её запаха проблем у него никогда не было.       Он всегда мог понять, была ли она здесь или нет.       А то время, что её не было здесь, в Архангельске, этот запах ходил за ним призраком.       Журавлик — пойман.       Когда утром урядники вернутся в участок, зайдя в кабинет, словно на заклание, они удивятся, что не обнаружат следов погрома, кроме того, что остался след чернил на уголке ковра.       У девушки будут подняты вороты на шее. Она мила, как и обычно, но что-то тут не то. Тарас Петрович будет на удивление в добром расположении духа сиять, как новая монета.       А револьверный шнур, потрепанный, будет лежать на краю стола. Став немым свидетелем того, что оказывается, шнурки могут не только прекрасно держать револьвер, но и связывать людские сердца…