Волчья яма

      Звуки тихих всхлипов почти сливаются с шумом природы вокруг. И весь мир для Антона сейчас словно сжимается до какой-то исписанной буквами бумажки. А печаль и боль наоборот разрастаются до вселенский масштабов, вытесняя все остальные чувства и эмоции. Парень зарывается лицом в спортивные штаны, растянутые на коленках, и тихо плачет. Если бы только он мог вернуться в прошлое. Если б мог всё исправить. Если бы мог, то хотел бы оказаться на месте Сони.

***

      У Антона было счастливое детство. Любящие родители, с которыми были отличные отношения, дорогие подарки по праздникам, поездки заграницу и на море несколько раз в год, прекрасная понимающая старшая сестра по имени Соня, с которой практически никогда не было недопониманий. А если и были, то решались они в течение десяти минут. Сонечка была старше его всего на полтора года. У неё были прекрасные густые светло-русые волосы, длина которых доставала ей до поясницы. Болотного цвета зеленые глаза, вечно сияющие от нескончаемого позитива, бьющего из девочки через край. Они прикрывали друг друга перед родителями, когда курили и выпивали или когда гуляли допоздна. Взрослели вместе и ошибались тоже вместе, смеялись и плакали — всё вместе. Антон всегда восхищался красотой старшей сестры. Внешность её в его глазах была такой, словно она сошла с глянцевой обложки самого модного в мире журнала. Мальчики в школе сходили по ней с ума, хотели с ней встречаться, ну, или хотя бы погулять.       Был среди них и Илья. Мальчик из одиннадцатого класса, который, казалось, был влюблен в неё больше всех. Он покупал ей подарки, дарил цветы, приглашал на прогулки… Но она не принимала. Как ни силилась, не мог он ей понравиться, сердцу не прикажешь. Илья бегал за ней бесконечных три года, а она отказывала, отказывала, отказывала. В конце концов, у Сони в десятом классе появился парень по имени Лёша из её параллели. Красивый, галантный, начитанный, под стать девушке. Антон Алексея принял. Он был несказанно рад за свою сестру, как и их родители были рады за свою дочь. Лёша быстро влился в их жизнь, никто был не против. Против был только Илья.       Парень буквально истерил, когда узнал, что у его предмета обожания появился "другой". Постоянно жаловался друзьям на то, какая она "лицемерная", ведь он столько для неё делал, а она выбрала не его. Распустил про Сонечку слухи по школе, что она была девушкой лёгкого поведения, в которые, к сожалению, поверил и Лёша. Ребята расстались. Илья этого и добивался. Словно хищник в кустах затаился и ждал подходящего момента, когда можно будет наброситься на жертву.       — Сонь, ты точно не хочешь, чтобы я с тобой пошел? — спрашивал в который раз Антон у старшей сестры, стоя в прихожей, заботливо поправляя ей вязаный красный шарф на шее — её любимый. — Предчувствие у меня плохое…       — Тось, — привычной ласковой формой имени обратилась к нему Сонечка. — Всё будет хорошо, я просто погуляю. Надо проветриться от всех этих мыслей о Лёше, — она вымученно улыбнулась, чмокнув брата на прощание в щеку.       — Будь осторожнее, — просил Антон, сжав губы в тонкую полоску, нервно постукивая по стене пальцами левой руки. — Мне правда неспокойно… вдруг это знак?       — Тось, ты ведь знаешь, я не суеверная, — лучезарно улыбнулась девушка. — Скоро вернусь!       Первые полчаса парень не находил себе места, беспокойно сновал по комнате туда-сюда, даже выпил пустырника, хоть и не верил в его успокаивающий эффект. Потом стало поспокойнее. Он сел за письменный стол в своей комнате, стараясь утихомирить бурю внутри своей души, заглушая её музыкой. Заварил себе зеленого чая, принимаясь за чтение очередной книги под названием «Преступление и наказание». Пускай, это было не в программе его девятого класса, ему просто нравилось читать, а особенно классическую литературу. Из наушников доносилась какая-то незамысловатая песня на английском языке, найденная накануне на просторах тиктока. Страницы летели одна за одной, погружая Антона в выдуманные Достоевским события Петербурга. И вот, переломный момент, о котором Антон наслышан: Раскольников убивает старуху процентщицу.       Сквозь пелену музыки до мальчика приглушенно доносится душераздирающий вопль. Поначалу ему подумалось, что показалось. Но вопль повторился. «Может, соседи снова что-то не поделили» — предположил Антон и сделал музыку погромче. Но вскрики не прекращались, так что парень со злобой выдернул наушники из ушей, бросил книжку в сторону и стал прислушиваться откуда мог доноситься звук. Лестничная клетка.       Рывком Антон подскочил на кровати и пошел уже выяснять что стряслось. Нечего так вопить в восемь вечера. Он остановился около входной двери и приложился ухом.       — Помогите! — крикнула девушка в очередной раз. И Антон с ужасом для себя отметил, что…       Этот голос принадлежал Соне.       Босиком он выбежал на площадку и увидел самую страшную картину, которую он не видел даже в самых пугающих ночных кошмарах, от которых ты просыпаешься в слезах и холодном поту. Холод кафельной плитки обжигал босые ступни, но ещё больше обжигал душу ледяной ужас. Сонечка лежала на площадке ниже с перерезанным горлом, истекая кровью. Штаны её были порваны, как и куртка. На белоснежной майке под слоем верхней одежды виднелось алое пятно. Не теряя ни секунды он подбежал к сестре, трясущимися от охватывающего ужаса руками взял её лицо в свои ладони. Соня улыбнулась ему из последних сил и прохрипела лишь два слова:       — Илья… сделал…       Это были последние два слова в её невинной жизни.       А дальше всё как в тумане… Скорая, полиция, судмедэкспертизы, похороны и траур, в который погрузилась вся семья Антона. Весь мир сузился сейчас до происшествия с сестрой. Эксперты заявили, что это был случайный человек. И как бы Антон ни пытался, он не мог добиться признания того, что это сделал Илья. Подонок, который изнасиловал и жестоко убил его старшую сестру, ходил по школе и упивался гордостью за свой поступок. Не улыбался, скалился Тохе в лицо, когда пересекался с ним в коридорах и на улице. Потеря самого близкого человека в жизни выжгла душу бедному мальчику, не оставив ничего. А чувство несправедливости перебивало чувство горя.       С этого момента их уютный дом не просто дал трещину, он рухнул, стирая все мечты в пыль, что больше не имели никакого смысла. Антон стал замыкаться в себе. Траур по сестре для из семьи, а в особенности для него самого, не остался на похоронах около гроба. Траур вытеснил из Тохи душу, становясь его неотъемлемой частью. Если не всей его жизнью.       А потом как по накатанной. Сначала он начал драться со всеми, кто обзывал его сестру шлюхой, или просто хотя бы говорил, что так ей и надо. Потом связался с не самой лучшей компанией, разглядевшей в нём "потенциал". Стал курить и пить раз в десять больше. А затем и вовсе, с лёгкой подачи его "новых друзей" подсел на наркотики, что давали ему хоть ненадолго почувствовать себя свободным от чувства несправедливости, ненависти и вины за то, что он не уберег сестру.       После очередного такого эпизода у него случилась передозировка. В больнице его еле вернули к жизни. А затем, поставили на учет. И в добровольно-принудительном порядке сотрудники полиции, предложили родителям Антона отправить его в лагерь "Горизонт".

***

      На плечо ложится чужая тёплая рука, заставляя тело непроизвольно вздрогнуть, будто по нему пропустили разряд электрического тока.       — Антон? — еле слышно удивляется Арсений. — Что ты тут делаешь?       Он присаживается рядом с мальчиком на ступени слева. Одет в какие-то безразмерные серые шорты и синюю майку, вожатый укрылся пёстрым ворсистым пледом в каких-то беспорядочных орнаментах, завернутый в него словно в кокон. Краешек ткани ложится на плечо продрогшего молчаливого Шастуна, который срочно постарался унять свои слёзы, чтобы не позориться перед посторонними.       — Ты плакал? — глядит своими голубыми глазами-океанами Арсений на подопечного без тени осуждения в словах. Антон старается как можно быстрее стереть соленые дорожки со своих щек, параллельно комкая листок, засовывая тот в карман.       — Неважно, — шепчет Антон. Но это слово означает гораздно больше, чем просто отрицание его нынешнего состояния. Это слово означает то, что сейчас, как и на протяжении полутора лет, для него неважно ничто, кроме смерти старшей сестры.       — Любишь ночные прогулки? — вдруг спрашивает Попов, после затянувшегося вязкого молчания между ними. — Оденься потеплее, покажу тебе кое-что, — говорит старший, поняв, что внятного ответа он сейчас не дождется, и медленно поднимается, ладонью опираясь на скрипящие доски под собой.       Решил всё за двоих. Антон даже не против такого расклада, он наоборот рад, что до него есть дело. Тихонько пробравшись в комнату на цыпочках, он накидывает кофту с капюшоном поверх майки. Любимая. Чёрная. И так же на цыпочках пробирается обратно на веранду, где его уже ждёт утепленный Арсений.       — Готов? — Тоха лишь кивает головой, а затем озирается по сторонам.       — Нам… не влетит? — вопрошает он с неподдельным интересом. И правда, лишние проблемы сейчас никому не нужны.       — Если провернем всё тихо, то не влетит, — шепчет Попов, дергая мальчишку за рукав кофты. — Пойдём!       Антон подчиняется беспрекословно. Куда они идут и зачем — дело правое. Ему думается, что в случае чего, лучше даже будет, если его заживо похоронят в этом густом тёмном лесу. Отмучается и душа больше болеть не будет. Тропинка, выложенная из небольших каменных плиток поросших мхом, сменяется дорожкой утоптанной земли, ведущей куда-то в чащу. Они долго идут, пробираясь сквозь ветви деревьев и старой паутины, липнущей к лицу, рукам и всему, чему только можно. Наконец…       — Поляна? — удивляется Антон. Столько идти ради какой-то… поляны? К тому же, она даже хуже, чем та, на которой они курят вместе с Димкой и Серёжей.       — Пойдём, — зазывает его пройти за собой Арсений.        Наконец, взору открывается вид на чудесное озеро с высоты оврага. Такое тёмное, оно отражает в себе ночное небо с россыпью звезд, а его размеры, кажется, и вовсе подстать настоящему морю.       — Я давно это место заприметил… неделю назад, когда мы готовились к вашему заезду, — вожатый присаживается на мягкую траву почти на самом краю обрыва, задорно болтая в воздухе спущенными ногами. — По ночам тут особенно красиво, — заключает он и легонько хлопает по траве около себя, мол, "садись, чего застыл?".       Антон присаживается по левую руку от мужчины, повторяя жест с ногами. Склон довольно крутой, да и находятся они очень высоко. При большом желании, прыгнув отсюда вниз, можно как минимум поломать себе все кости. Как максимум — разбиться насмерть. Мальчик трясет головой из стороны в сторону, стараясь выкинуть из головы подобные мысли. Арсений смотрит наверх, запрокинув голову, опершись двумя руками позади себя на землю. Звёзды рассматривает. Шастун тоже переводит взгляд на иссиня-черное полотно над головой с редкими проблесками белых огонечков на нём. Как ни старается, не может разглядеть там что-то невероятное, так что, пожав плечами сам себе, устремляет взгляд на водную гладь. Словно зеркало, озеро отражает в себе и небо, и звезды, и деревья, и всё-всё-всё вокруг себя. Ни одна волна не тревожит его покоя, а вокруг ни души. Только два крохотных силуэтика на овражке под звёздным небом нарушают это устоявшееся природное одинокое спокойствие.       — Я в детстве астрономию любил, — вдруг нарушает тишину вожатый. — Вот, например, большая медведица, — он некультурно показывает пальцем куда-то наверх. — По ней столько всего найти можно… — мечтательно вздыхает Арсений. — например, «Волопас»!        — Красиво… — заключает Антон, глядя на звезды, отражающиеся в водной глади.       И от этого контраста Шастину становится даже забавно. Когда один смотрел лишь на отражение, второй стремился к тому, что отражалось. Вдруг Антон достает из кармана зажигалку и смятый комок бумаги, который он слегка расправляет. Прокрутив колесико, он поднес огонь к письму. В одно мгновение лист загорелся, осыпаясь пеплом на примятую траву рядом с парнем, а последний догорающий кусочек, за который он держался пальцами, сдувает в сторону озера, пока не обжегся. Арсений смотрит на это всё ошалевшими глазами, в которых на некоторое время отражалось пламя.       — Что ты… сделал? — спрашивает вожатый в недоумении. Не каждый день перед тобой такое фаер шоу устраивают.       — Освободился, — мечтательно отвечает парень, теперь уже глядя прямиком на мириаду светящихся космических тел на черном небосводе. И действительно, стало легче. Будто он наконец избавился хоть от части всепоглощающей боли, что долго томилась в груди в невозможно быть открытой для кого-то.       Арсений лишь непонимающе моргает глазами, хлопая своими густыми черными ресницами. Ему говорили, что подростки здесь более странные, чем в обычных детских лагерях. И поначалу ему даже показалось, что Антон сотворил сейчас какую-то дикую выходку. Но взглянув на, впервые на его памяти улыбнувшегося искренне, а не натянуто, молчаливого подростка, все мысли о странностях отходят на задний план, забиваясь куда-то в темный уголок. Если ему действительно стало от этого легче, то почему бы и нет, собственно…       — Не замерз? — осведомляется Попов, на что подопечный по-глупому улыбаясь мотает головой, мол, нет. — Уже поздно… — заключает он. — Если хочешь, можем потом ещё раз прийти сюда, если… — немного мнется, опасаясь, что его догадки — неверные, — если тебе здесь легче.       — Спасибо, — тихо шепчет Антон, кинув благодарный взгляд на всё ещё ошарашенного его внезапным поступком, Арсения.

***

      Утро. Подъем. Зарядка. Завтрак. Курение на поляне, скрытой за густыми зарослями с новыми товарищами. Кажется, что они попали в какую-то временную петлю, в день сурка. Только Антон поменялся после ночной вылазки, что не скрылось от любопытных глаз Димки и Серёжи.       — Шаст, ты вроде веселее стал, — разрезает устоявшуюся тишину Дима, выдыхая густой светло-серый дым вперед себя. — Что случилось?       — Сам не знаю… — лукавит Тоха, глядя на яркие пятна цветов меж ярко-зеленых травинок под ногами. — Будто легче дышать вдруг стало.       — Ну, на природе — это тебе не в городе, — бормочет Матвиенко, слегка попинывая одну из ромашек носком кроссовка. — Не забывай, Шаст, что мы перед обедом должны на кухне батрачить. Ну, и Поз… — добавляет мальчик к своей разочарованной речи с каким-то теплом. — Лучше сейчас пойти. Чем раньше начнем, тем быстрее отъебутся, — ворчит он, с хриплыми стонами поднимаясь на ноги, словно старый дед.       И вот уже через пятнадцать минут трое здоровых парней сидят на кухне лагерной столовой. Чистят картошку, морковку и лук на протяжении получаса. Все руки в грязи, вся одежда в грязи, а лица их явно не выражают никакой радости по поводу этой ситуации. А ведь где-то там довольный Артём уже закончил подметать дорожки на территории и спокойно занимается своими делами.       — Ну что, как мои дети справляются со своим наказа… — хотел поинтересоваться Арсений, но застыл, замолчав на несколько мгновений, увидев Димку в кругу несчастных. — Дима? Что ты тут делаешь?       — «Трёх мушкетёров» читали? — не поворачиваясь к источнику вопроса, интересуется Позов. Вожатый согласно кивает и произносит тихое "угу". — Ну тогда вам знакома фраза «один за всех, и все за одного»…       — Да-а… — тянет Арсений, не ожидавший такого поворота событий. — Не думал я, что тут дети могут подружиться, — он окидывает взглядом всю троицу.       И действительно, когда тебе говорят о лагере для трудных подростков, то последнее, что ты ожидаешь увидеть здесь — как кто-то за кого-то заступается или отрабатывает с другими их косяки. К тому же набор в этой компании такой, что кажется, будто они не то что сдружиться не могли, не должны были даже встретиться — настолько они все будто из разных миров.       — Ладно… как закончите… — старший мнется, понимая, что закончат они отнюдь не скоро. — У вас там плановая встреча с психологами.       — Во сколько нам завтра подойти? — бубнит Серёжа вопрос куда-то в сторону помойного ведра для очисток у него под ногами.       — Почему завтра? — недоумевает вожатый.       — Потому что работы у нас ещё доху… — не успевает закончить Матвиенко, как его вовремя перебивает Дима.       — Явно много, — заканчивает он за товарища, наконец поворачиваясь к Арсению с уставшей натянутой улыбкой. — Непочатый край.       — Я… предупрежу врачей, если что, — проговариват Попов больше сам для себя, нежели чем для ребят. И, провернувшись на пятках, спешно уходит, стараясь подавить в себе смешок насчет последних реплик подопечных.       — Заебали… — подытоживает Серёжа, шумно выдохнув. — За-е-ба-ли! — уже кричит он по слогам на всё помещение, отчего одна из поварих — от неожиданности — даже роняет кастрюлю с грохотом на пол.

***

      — Ну хоть к психологу сегодня не ходил, — бодро заявляет Матвиенко, чеканя мяч посреди подобия футбольного поля, вместо ворот на котором остались лишь поржавевшие, почти развалившиеся металлические опоры с дырявыми сетками. — Ненавижу, когда в моей голове копаются!       — А мне помогло… — делится едва различимо Дима, жестом руки прося передать ему мяч.       До ужина остается ещё немного времени, так что своей троицей они решили пойти поиграть. Ну и просто поболтать без лишних свидетелей. После вечерней трапезы всем детям ожидали долгожданную дискотеку, на которой — они все почти уверены — наверняка произойдет какая-нибудь драка. А, может, и не одна…       — Мне кажется, уже пора обратно идти, — задумчиво тянет Позов, пинком забивая мяч в ворота, удачно попадая ниже дырки в сетке. — Всё равно не поиграть нормально…       По тропинке, выложенной небольшими серыми плитками, вбитыми в землю и поросшими мхом, ребята медленно бредут по направлению к спальным корпусам.       — М-да, лучше бы его заставили маникюрными ножницами подстричь траву между плиток, — бурчит Серёжа, намекая на недобросовестно выполненную Артёмом работу. — Больше толку было бы, — он пинает удачно попавшийся под ноги булыжник и, с мастерством Роналду запуская тот в кусты, откуда слышится звонкое «Ай!».       Ребята тут же останавливаются, вставая как вкопанные посреди дорожки. Заросли шевелятся с характером звуком шелеста листвы, являя троице спину Арсения, выбирающегося из кустов, почему-то, не передом.       — Арсений? — удивленно восклицает Дима, подходя ближе, помогая вожатому отцепить край футболки, подцепленный веткой. — Что… у вас в руках? — недоумевает он, замечая, что старший сжимает что-то ладонями.       — Белка… — как-то разочарованно вздыхает Попов, глядя на дырку в своей любимой майке. Заметив оторопелый взгляд подопечных, добавляет: — Она к девочкам в комнату забралась и стащила серёжку! Уж не знаю зачем она ей нужна была…       — Спешу разочаровать и вас, и девочку… — растерянно подмечает Дима, с самым мудрым видом поправляя на носу очки, — но серёжку уже не вернуть. Только ей известно место, где зарыт клад, а говорить она не умеет, — хихикает Позов, но замолкает резко. Так, будто его что-то осенило. — А зачем вы её подобрали?       — У неё лапка поранена, — поясняет Арсений, взглядом указывая на рану на теле у животного. — Я за ней погнался, чтобы украшение вернуть, а потом увидел и… жалко стало, в общем.       — Тогда ясно зачем ей ювелирка нужна была, — с умным видом подмечает Матвиенко, и, выдержав загадочную паузу, добавляет хохоча: — за медицину нынче дорого платить приходится.       Волна смеха проходится по всем, даже вожатый начинает хохотать. Но, постаравшись быстро принять вид строгого взрослого, начинает сдерживаться. Получается плохо и все вчетвером они принимаются смеяться пуще прежнего, заливаясь смехом чуть ли не на весь лагерь. Успокоившись где-то спустя минуту, Попов сквозь лёгкий кашель подмечает вслух:       — Ужин через десять минут, — он все ещё сдержанно улыбается, большим пальцем поглаживая бедного зверька по голове. — Пойдемте!       До их корпуса от этого места уже рукой подать. Подходя к веранде ребята замечают как с Ваней Абрамовым говорит какой-то немолодой мужчина, одетый в официальный костюм. Троица, плетущаяся следом за вожатым, в замешательстве переглядывается между собой. Антон пожимает плечами и первым после Арсения забирается по ступенькам, по пути стараясь подслушать о чем разговаривает этот мужик с их соседом по комнате. Но слышит лишь обрывок фразы, заходя в коридор:       — Шанс действительно очень хороший, подумай до дискотеки, — заявляет хриплым басом тот, на что Ваня лишь мычит сдержанное "угу", топая мимо Шастуна в их комнату.       Уже на ужине к молчаливой троице напротив присаживаются двое закадычных друзей — Ваня с Лёхой. Обычно не затыкающийся Щербаков сейчас молчит, потупив взгляд в картофельное пюре с комками, размывая его по тарелке ровным тонким слоем. А вот Абрамов, наоборот, выглядит так, словно его сейчас прорвет, если с ним никто не заговорит, улыбается так радостно, что сметает ужин в отличие от соседей за пару минут.       — Ну лопнешь сейчас, — не выдерживает Дима, глядя на невменяемо счастливого Ваньку. Тот облегченно выдыхает, а потом набирает полную грудь воздуха и выдаёт:       — Меня в спорт интернат хотят перевести отсюда, представляете? — чуть не визжит от счастья юноша. — Сказали, что в спортивном кружке заметили как я круто играю в футбол и… — он вдруг замолкает, глядя на невесело хмыкнувшего Лёшу.       — А как же те, кто тебя усыновить хотели? — печально смотрит он на друга, понимая, что это действительно большой для него шанс. Но будь он на его месте — выбрал бы семью. — Они же тебя ради этого сюда отправили!       — Семья, да… — Ваня, кажется, совсем не расстроен по этому поводу, мечтательно вздыхая. — Но ты только прикинь! У меня в спорте будущее будет!       — А семья? — интересуется Позов, жуя кусок огурца из незамысловатого салата.       — Шестнадцать лет без неё жил, ещё два года переживу как-нибудь… — уже начиная раздражаться, цедит Абрамов сквозь зубы.       — А как же… я? — Лёша уже чуть ли не умоляет его одуматься. — Мы же столько всего вместе преодолели…       — Так свидимся ещё!       — Мозги промыли… — расстроенно бормочет Щербаков, резко вставая из-за стола. — Приятного аппетита, — бросает он напоследок отстраненно и покидает столовую. Ужин его так и остался нетронутым.       Больше Лёшка за весь вечер не сказал ни слова, хотя до этого заставить его замолчать было достаточно проблематично. Даже на дискотеку не пошел, в отличие от четверых его соседей.       Серёжа уже дрыгался посреди импровизированного танцпола и, кажется, уже даже успел найти себе какую-то девчонку. Ваня тоже танцевал где-то рядом с ним, и отсутствие друга рядом, с которым они обычно таскались словно Вупсень и Пупсень — всегда вместе — его даже не напрягало. Димка же с молчаливым Антоном скромно отстаивались в сторонке.       — Чего улыбаешься так? — вопрошает Позов, глядя на преимущественно безэмоционального Шастуна.       — Серёга смешной, — кивает тот в сторону товарища, уже танцующего "Ламбаду". — Даже перекладина не нужна… — хмыкает он.       — Арсений вообще пижон, — хихикает Дима и на молчаливый вопрос в глазах Тохи цокает, поворачивая его голову в сторону.       Шастун млеет. Их вожатый стоит посередине танцпола в выглаженной белой рубашке как с иголочки, медленно и плавно двигается в такт музыке так, словно он с ней — единое целое.       — Шаст, челюсть с пола подбери, — смеётся из ниоткуда взявшийся Матвиенко, хватая обоих товарищей за руки, тащит их в сторону скопления танцующего народа. — В кого втюрился? — старательно перекрикивает он музыку. А Антон взгляда не отводит от Попова, словно приклеился.

***

      На следующий день Щербаков, перестав дуться, смирившись с выбором друга, вышел провожать Ваню, вместе с другими соседями по комнате. Зарядка только прошла, а завтрак ещё не наступил. Вот и стояли они заспанные у ворот лагеря, вместе с Арсением, и прощались. Вот-вот должен был приехать автомобиль, который отвез бы его на поезд, и Абрамов встанет на путь становления звездой спорта. Иными словами — отправится в спорт интернат. Может, его и правда большое будущее ждёт.       — Я позвоню Арсению как сяду на поезд, — обещает Абрамов. — Ну, или как приеду. Там всего пару часов!       — Обещай не забывать про меня и нашу дружбу, — с блестящими от подступающих слез глазами, просит Лёша. Виснет на шее друга, полностью забыв про то, что в таком месте его и избить за такое могут. Обвивает руками Ваню, стискивая того до нехватки кислорода в лёгких.       — Ну всё-всё, — кряхтит тот, посмеиваясь. — Задушишь! — он обнимает Щербакова в ответ, похлопывая по спине и шепчет: — Обещаю…       Каждый из присутствующих обменивается с Абрамовым крепкими рукопожатиями, а Арсений ещё раз диктует свой номер, чтобы тот написал его в заметках телефона — на всякий случай. Подъезжает черная машина, в которую юноша садится с глазами полными неописуемого счастья и переполняемого его восторга от предстоящих открывающихся для него возможностей. Прощается со всеми снова, пару раз махнув рукой, захлопывает дверь автомобиля, что уже через считанные секунды заворачивает и скрывается в густой чаще темного леса. А у Лёшки на сердце кошки скребут, царапают бедное сердечко парня до глубоких гноящихся ран. Он, вроде бы, и рад за друга, но смириться с разлукой, кажется, совсем не в состоянии, окончательно падая духом и стирая с лица ладонью остатки напускной радости.       — Лёх, всё отлично будет, — заверяет его Позов уже по дороге в корпус, дружелюбно хлопая по плечу в знак поддержки. — Это его выбор, в конце концов…       — Его - не его, — бубнит Щербаков, — а предчувствие у меня нехорошее! Будто неправильно он поступает… — последние слова он уже чуть ли не шепчет, вгоняя Димку в трёхсекундный ступор.