Века — не море, и в них позволено тонуть

Чем сильнее гравитация, тем медленнее протекает время.

      Чем больше Сиэль жил, будучи демоном, тем меньше он замечал ход времени.       Викторианская эпоха текла стремительно, было скучно, поэтому, достаточное количество времени Сиэль провел в погранично-депрессивном состоянии.       В тот век они пытались ужиться с Себастьяном, потому что тот был явно недоволен, что не сможет съесть душу своего господина, а Сиэль был слишком явно недоволен тем, что все еще жив.       Стоит ли говорить о том, что Фантомхайв устраивал проверку нервов Себастьяну чрезвычайно часто в то время?       Двадцатый век был интереснее и слегка более заметен, точнее, его первая половина; люди начали открывать все больше и больше для мира, добавляя разнообразия в серую жизнь.       В то время они наконец смогли свыкнуться друг с другом и вернуть всё в старую узду, когда они были более ли менее в нормальных отношениях.       Вторая часть двадцатого века стала почти недвижима, словно мëд.       И он бы в край надоел Сиэлю, если бы не тот факт, что Себастьян смог составить ему компанию, в которой можно приятно скоротать вечер за колодой карт или партией шахмат.       Так просто случилось — обезумевший от скуки Сиэль предложил сыграть в карты, Себастьян согласился.       Теперь каждый вечер они проводили в компании друг друга, когда вели разговоры о книгах, прочитанных днем, о новостях, рассказанных по шипящему радио, пили чай и иногда даже перебрасывались шутками.       Такие вечера нравились Сиэлю, и он не хотел бы, чтобы они кончались, однако наступала полночь, они шли в свои спальни, затем наступало утро, и они вновь встречались с присущими им с недавнего века улыбками;       — Ночь прошла без сна, — говорит Сиэль за газетой.       Себастьян, сидящий в кресле, в свете солнца, улыбается.       — Какая жалость. «Дракула» явно был лишним, — сетует он.       — Это всего лишь книжонка, Себастьян, — возникает Сиэль, продолжая их вчерашний спор.       — Я приму это к сведению, — как ни в чем ни бывало продолжает Михаэлис. — И больше не буду читать вам мистику на ночь, — Сиэль фыркает и делает глоток чая, скрывая поднявшийся уголок губы.       Спорить с дураком...       Двадцать первый век был интересным, однако, медленным, пусть это и не было минусом.       Изобретение телефонов было чем-то свыше — они чрезвычайно не нравилось Михаэлису, а все, что не нравилось ему, по своему обычаю нравилось Сиэлю, и тот буквально спамил дворецкого различными бесполезными смсками.       Тот, неудивительно, игнорировал большую их часть. Сиэль на это не злился.       Они не подружились, но это было что-то явное между ними, что-то, о чем знал каждый из них, и то, что они берегли как могли, пусть и не облекали это в слова.       Их вечерние посиделки превратились в постоянное следование одного за другим и тут уже было не вынужденное «я, как дворецкий семьи Фантомхайв...», а скорее: «Нет, Себастьян, я не позволю тебе купить тот костюм, который тебе понравится. Я сам выберу его для тебя».       Они часто спорили и также часто, люди на улице находили это чем-то забавным и милым, будто повидали славную пару.       Сиэль в таких случаях часто тушуется, уступая Себастьяну, пусть и нехотя.       На лице Михаэлиса выступает какая-то умиленная улыбка — он чуть лучше тех двух старушек, что шушукаются и хихикают, поглядывая на них.       — Совершенно не обязательно ходить со мой за покупками, — говорит Себастьян, когда они возвращаются домой. Сиэль фыркает.       — Ты имеешь необычное свойство считать, что ты лучше всех знаешь, что стоит купить, — Михаэлис смотрит снисходительно.       Фантомхайв сдерживает закатывание глаз:       — А еще так я могу проконтролировать то, что ты купишь что-нибудь сладкое, — Себастьян покачивает головой.       — Все такой же ребенок, — говорит он, и Сиэль, проходя мимо, «случайно» ставит подножку демону.       — Потверждаете мои слова? — спустя несколько секунд тишины спрашивает Себастьян, ласково улыбаясь.       Сиэль его пихает в плечо.       — Терпеть не могу это твое лицо, давай уже готовить, я проголодался.       — Какое лицо? — спрашивает Михаэлис.       — Такое, будто ты увидел кота, — не подумав бросает Сиэль, разгребая продукты.       И вечером, когда они вновь пойдут делать вид, что спят, они поймут, что же это за нежное чувство и почему для них вечность — не наказание.