Глава третья. Кукла, что шевелится
1 июня 2025 г., 08:34
Лавка была погружена в густую тьму.
Лишь редкие свечи мерцали, трепеща от сквозняка, отбрасывая на пол и стены уродливые, ломающиеся тени.
В центре всего этого стояла старая ванна, где вода уже почти остыла, и в ней — она.
Клодия.
Нет, не Клодия.
Но теперь — только она.
Гробовщик сидел на корточках рядом, облокотившись локтями о край ванны, с нескрываемым интересом наблюдая за первой борьбой её новой жизни.
Сначала были едва заметные судороги пальцев.
Потом дрожь пробежала по коже, вздымая мелкую гусиную сыпь.
Глаза девушки были полуоткрыты, взгляд мутный, неуверенный. Она дышала судорожно, с хриплым звуком, как сломанная музыкальная шкатулка, что слишком долго молчала.
— Давай-давай… — пропел Гробовщик почти ласково, щёлкая пальцами у неё перед лицом. — Не заставляй меня снова тебя подшивать.
Он подался вперёд, его длинные волосы коснулись поверхности воды.
Девушка вздрогнула от этого случайного прикосновения, словно чувствовала даже через сон.
Её губы дрожали, едва размыкаясь.
Гробовщик тихо рассмеялся.
— Вот уж не думал, что воспоминания делают язык тяжёлым, как камень. — саркастически заметил он, чуть склонив голову набок.
Он вытащил её из воды — бережно, почти торжественно.
Тёмные волосы стекали водопадом, тело было удивительно лёгким, как будто в ней ещё не родилась сила быть человеком.
Он осторожно уложил её на грубый стол, подложив под голову свернутый старый плащ.
Из-под влажных прядей вновь проглянула маленькая родинка под глазом.
Теперь, в живом лице, в мерцающем свете свечей, она выглядела неестественно яркой — как метка, как след чужого проклятия.
Гробовщик опустился рядом на колени.
— Ну же, куколка… попробуй сказать что-нибудь. — шепнул он, коснувшись её щеки холодным пальцем.
Она слабо повернула голову.
Веки задрожали.
И вот — первый стон сорвался с её пересохших губ. Глухой, почти беззвучный, но настоящий.
Гробовщик улыбнулся шире, до странной болезненной грани.
— Ах, какая милая мелодия! — захихикал он. — Ещё немного — и ты начнёшь танцевать под мою скрипку.
Он встал, взял с полки тряпичное полотенце и принялся осторожно вытирать её волосы, словно заботливый палач, подготавливающий свою жертву к особой церемонии.
Юная леди моргала, тяжело, будто каждый взмах век давался ей ценой безумных усилий.
Она пыталась приподнять руку…
Пальцы подрагивали, как разбитые марионетки.
Гробовщик прищурился и, не скрывая интереса, схватил её ладонь своими тонкими, крепкими пальцами.
Он провёл большим пальцем по её костяшкам — и кожа чуть-чуть содрогнулась в ответ.
— Ты чувствуешь, да? — прошептал он. — Значит, ты по-настоящему вернулась.
В его голосе сквозила нежность, скрытая под слоями безумного веселья.
Он отпустил её руку, позволив ей медленно, неуклюже опуститься обратно.
Изабелла снова издала хриплый звук, и её губы дернулись — в беспомощной попытке сказать что-то.
Гробовщик засмеялся.
Тихо, почти ласково.
— О, не торопись, милая. — сказал он, отступая в тень. — У нас впереди вечность.
Свечи трепетали, отбрасывая на пол их общую тень: его — высокой, искажённой, с неровными краями, и её — маленькой, хрупкой, словно ещё не до конца обретшей форму.
И ночь, старая добрая ночь, приняла их в своё холодное лоно.
