Мёртвое озеро и Ад

      Ди хмурится, закрывается в комнате, вытаскивает брата из переделок и спокойно погружается в науку. Дазай дурачится, улыбается жутко, словно клоун, и ломает людям челюсти о бордюр, прежде чем пристрелить их. В каждый жизни он делает то, что не может в другой.       Но одно всегда остается неизменным: взгляд, что отражает единую душу разных временным линий. Карие глаза Дазая — бесконечная дыра, ведущая в преисподнюю. Светло-голубая радужка Ди — ровная гладь озера, скрывающая в себе мертвецов.

***

      Когда Сюдзи Цусиме исполняется 7 лет, он рождается как Ди.       Младенцы воспринимают мир несколько хаотично: вокруг много звуков, цветов и прикосновений, но все они не имеют никакой связи.       Из-за этого предполагаемые «роды» с собой в главной роли воспринимаются почти как сон. А такой умный мальчик как Цусима достаточно взрослый, чтобы знать — двух жизней у одного человека не бывает.       Тем не менее, он не сразу понимает, что это «рождение». Сюдзи лишь замечает: сон гораздо реалистичней чем каждый день его семилетней жизни вместе взятый.       Цусима не рассказывает маме и папе: те слишком пьяны, слишком злы друг на друга, чтобы вспомнить про его существование.       Он лелеет пережитый взрыв красок, тихо сидя в дальнем углу библиотеки. Сюдзи привычно задерживается до позднего вечера: что угодно, лишь бы не возвращаться домой.       С тех самых пор каждый восход и закат солнца он проживает два раза.

***

      Дазаю 13, и он уверен, что его первая жизнь это наказание за прошлые грехи. Мальчику настолько пусто, что даже нет сил ненавидеть босса. Ему все равно на удары, ожоги и прикосновения. Ужасные, тошнотворные прикосновения.       Даже страх перед сворой собак, которых на него натравливает босс, падает в бездну бесконечного Ада его глаз.       Ди семь и ему страшно почти всегда. Он вздрагивает от ласковых рук отца и дружеских, грубоватых тычков матери. — Не трогай меня! — истерически рявкает мальчик тонким голоском, когда терпение лопается, как оборванная связка. Словно дворовой котенок, он отскакивает в угол комнаты в неясном животном страхе.       Он не боится боли, больше всего его пугает, насколько Боссу нравится, когда Осаму непокорный.       Ди — комок оголённых нервов и эмоций, тело, что ещё не познало истощения, а потому может испытывать всё, на что Осаму не способен в силу изношенности. Ди — перемученная душа Дазая, которую выплюнули из преисподней. — Ди, — взгляд отца яркий, наполненный каким-то ужасным осознанием. Мальчик лишь смутно понимает, что сейчас он дома, видит только горящие убийственным блеском глаза и съеживается, прикрывает голову, пытаясь отогнать ядовитые слезы. Осаму хорош в математике и знает, что яркие взгляды никогда не заканчиваются хорошо. — Ди, — повторяет мужчина. Сердце мальчика пропускает удар при этом имени, его он любит гораздо больше обманчиво-ласкового «Осаму-кун». Голос Глэма мягкий, но дрожит словно тарелки от ударов по столу. Такой непривычно слабый, что ребёнок поднимает голову.       Мужчина смотрит на него хрупко, точно вмиг изнутри стал стеклом перед ударом молотка. Взгляд — ужас, бесконечный ужас с гневом от осознания.       С его ребёнком сотворили нечто ужасное, а он даже не заметил.       Гениальный Глэм не заметил, как кто-то проявил такую тошнотворную жестокость к его сыну. Даже широкая улыбка слетает с лица, делая мужчину жутко серьезным.       Мозг с остротой компьютера начинает просматривать всех, кого когда-либо встречал Ди. Растлителями обычно оказываются хорошо знакомые люди, теми, кому ребёнок доверяет. Старшего сына Глэма это особенно касалось, он никому не давался, всегда был удивительно недоверчивым ребенком, смотрел на всех так, словно каждый являлся его потенциальным врагом.       Все варианты вызывают в мужчине лишь тошноту и чувство предательства в горле. Он не хочет верить, что это могли быть Чес или Анна. Или того хуже- Глэм обрывает свою паранойю жестко, наступает ей на горло, включая разум. И едва сдерживается от облегченного выдоха: даже среди близких, он не находит того, кого Ди серьезно боялся бы, если откинуть общую нервозность ребёнка. Глэм поджимает губы, ибо это означает, что человек находится за пределами контроля мужчины. — Скажи, кто это был? — он старается делать голос мягким, движения спокойными, становится на колени на одном уровне с мальчиком — что угодно, лишь бы не напугать сына.       Бедный Глэм не знает, что монстры Ди существуют в другом мире и спасти его не получится.       Осаму панически качает головой, его тошнит. Грани между Ди и Дазаем размываются, он уже не отличает, не понимает, где сейчас находится: в кабинете у босса или дома?       Чувствует себя Дазаем, но остается нервным плаксой Ди, а потому и ведет себя по другому. — Не трогай… Срывается с губ шёпот. Глэм не трогает, он слушает. Именно это и заставляет Дазая вспомнить, как правильно дышать.       Ди зажмуривается в последний раз и открывает голубые глаза, покрасневшие, кристально чистые от слез.

***

      Мори убивает босса и занимает его место. Он раздражающий, жуткий, расчетливый.       Но есть в нём что-то до сладкой боли знакомое Ди. Настолько, что на секунду он даже забывает – здесь он Дазай, подросток с растрепанными каштановыми волосами и мертвыми глазами, а не светловолосый пугливый ребенок, впрочем, и там уже немного пустой.       Больше всего Осаму раздражает забота, искаженная, вызывающая настороженность, и нарушенное слово. Мори обещал смерть за молчание, но продолжает спасать ему жизнь от самого себя. Он не трогает, быстро понимает, когда Дазай в очередной раз хочет стащить химикаты и прячет их.       Странная способность нового босса — Элис, относится к нему хорошо, если не считать вечного раздражения, когда он заставляет её исчезать одним прикосновением.       Подросток смотрит на дергающийся глаз Мори и весело улыбается. Будь Дазай глупее, он бы поверил, но его возраст не означает тупость, поэтому мальчишка понимает: Отношение Элис к нему это лишь отражение отношения нового босса.       Огай первый примечает его интеллект и создает из Дазая оружие мафии.       Осаму хочет понять чего стоит человеческая жизнь, а потому начинает с другого конца: со смерти. Он соглашается с условиями Мори, благодаря чему рождается переломанный союз из жестокого расчетливого мужчины и мальчика, который давно разучился жить.       Самый молодой исполнитель в истории. Звучит гордо.       Вот только изначально Дазай родился добрым. Пока он не понимает, что лишь топит себя в насилии и смерти, но когда-нибудь до него дойдет, что Мори был жесток к нему по-своему. Тот искренне заботился об Осаму, но всегда ставил свои планы выше благополучия мальчика.

***

      Ди взрослеет, пустеет от истраченных в детстве нервов, но больше не пугается каждого шороха.       В глазах уже к 9 появляется что-то странное, даже Виктория порой теряет свой пыл, чувствуя мурашки. И тут же возмущается на себя, потому что, это ведь её сын! — Эй, умник, — Ди отрывается от телефона, переводит на мать ленивый застывший взгляд, а Викки холодеет, не может избавиться от чувства, что он оценивает как лучше всего перерезать ей горло.       Она невольно приосанивается, стараясь казался больше, чем есть, малодушно нависает над сыном, но ей всё равно кажется, что мальчишка опаснее её. Впрочем, делает это не из злых побуждений. Вики даже не осознает своих действий, в ней играет лишь странная чуйка, ужас мыши перед кошкой.       Женщина в принципе забывает, что хотела сказать, тихо ругается себе под нос («Что же это…блять»), закатывает глаза и уходит, чувствуя как насмешливый взгляд Ди впивается в затылок.       Обычно она сразу присекает подобное, не терпит издёвок, даже молчаливых, а порой и к мелочам цепляется, особенно по утрам. В семье прекрасно понимают, видят любовь и в темпераменте.       Кажется все, кроме Ди. Это вызывает смешанные чувства, Вики почти хочется напиться от непонятной тоски.

***

      Дазай смотрит матери в след, — он все понимает разумом, но не сердцем. Свое сердце он игнорирует уже давно.       Викки для него, несмотря на всю её грубость, почти что святая. Гнев, чревоугодие и гордыня, но она гораздо благороднее его.       Хороший человек и любящий родитель; мама не пытала людей, не смотрела внимательно на их лица, не прислушивалась к крикам.       Может быть Вики не так гениальна, как Дазай или Глэм, но для мальчика она раз в 10 умнее их двоих, ибо живет правильно, процветая, делая жизнь других людей лучше.       Глэм тому пример, Ди видит как смягчаются осколки в глазах отца, стоит Виктории появиться рядом, видит как мать умеет расслаблять людей вокруг себя свободолюбием, даже не осознавая этого.       Он восхищен.       Дазай провожает Вики насмешливым взглядом, прекрасно понимая, что творится у неё в душе. Это весело, дразнить людей, внушать им страх, тот страх, что люди внушали в него всю жизнь.       Ди ещё не знает, что смятение Виктории вызвано желанием быть ближе к сыну, понять его лучше.       Потому что она тоже помнит, как он плакал из-за каждой мелочи, помнит хмурый взгляд Глэма, который ходил за сыном по пятам, отказывался от работы, чтобы встретить его со школы.       Вики тогда посмеялась над мужем, но не особо искренне. Тот выглядел до того обеспокоенным и потерянным, что сердце женщины невольно похолодело, она сама стала присматриваться к своему ребёнку тщательнее, пытаясь выяснить причину.       Виктория, как обычно, взяла напористостью, в конце концов расспросы помогли, Глэм поделился своими подозрениями о том, что Ди, возможно, стабильно причиняют боль. При этом слове мужчина выглядел странно бледным, словно он проглотил какой-то тошнотворный смысл.       Она замечает это лишь краем сознания, интуитивно понимает, что ей чего-то недоговаривают, но будучи горячной женщиной, почти тараном идёт в школу в тот же день.       Глэм останавливает её, пытается казаться спокойным, но Вики видит беспомощность в глазах.       Он говорит, что пока не уверен в своей теории, не знает, кто мог бы причинять Ди боль и, что лучше пока запастись терпением, понаблюдать.       Вики тут же забывает про свою участливость к усталости мужа и вспыхивает словно пожар: — Какое нахер наблюдение, если ничего не меняется?! Ни черта не предпринимаешь, пока с Ди что-то происходит!       Потому что Вики легче запугать всех, а потом разбираться с последствиями, потому что Вики защищает, действуя.

***

      Через неделю она случайно обнаруживает группу старших ребят, столпившийхся вокруг Ди, такого маленького, по сравнению с ними, что в груди все обрывается и холодеет. Выглядели они грозными и самодовольными, униженная оскорблённость перед котенком; становилось ясно, что те собрались избить мальца.       Но самое ужасающее было в самом Ди.       Выражение его лица оставалось невозмутимым, цепким. Он смотрел на главаря до того жутко, что становилось страшно. И было что-то заискивающее «ударь меня, избей меня» в его глазах. Словно он предвкушал, ожидал со сладким чувством, только этого и желал.       Вики почти останавливается в изумлении. Почти. С её губ срывается рык: — А ну, мелкие уёбки, свалили все отсюда, иначе вам всем пиздец.       Группа разбегается лишь от вида её мощной фигуры, танком идущей на них. Особо умные остаются до самого конца, смотрят на Вики насмешливо, про себя уже уповают; не посмеет взрослая женщина избить школьников, незаконно.       Их ошибка, ибо кулак Виктории ударяет одного наглеца под дых жестко и так уверенно, что все тут же понимают: она не будет сдерживаться. — Это было глупо, — хмурится на неё Ди, весь грязный, в синяках и царапинах.       Вики берет странная нежность при виде измученного сына, но от щелбана это её не останавливает: — Не умничай. Потом разберемся, а пока идём домой.

***

      Ди весь вечер смотрит на неё особенно странно, с привычной для него, и непривычной для Дазая неуверенностью. Будто не знает, что делать с грубой лаской матери, обрабатывающей ему раны.       Вики рассказывает об инциденте мужу и по одному усталому, но восхищенному виду понимает, что от любых проблем её отмажут. Глэм искренне улыбается и нежно целует её, покрытые мелкими шрамами, костяшки.       Она не может не думать о том, насколько часто, должно быть, подобные инциденты происходят. Может ли проблема быть именно в этих обидчиках?       (От мысли, что школота — «обидчики» её сына, женщину захватывает ясное понимание, обуявшее ее почти ужасом. Ди хрупок, мальчик – это не Хави, который бьёт в ответ, а тот, кто терпит и принимает).       На расспросы он отвечает смутно, с тонкой насмешкой, за что получает подзатыльник. Ребёнок смотрит на неё с кривой улыбкой, словно совсем не задетый.       Свои вопросы Вики забывает перед лицом искренности сына. А Ди снова отдаляется от неё уже на следующий день.