Восхождение на Башню Аиста

— Ты облажаешься, — говорит Цю, и его слова падают сопляку куда-то за шиворот вместе с тяжелой капелью, пролившейся с резного кленового листа.       Сопляк смешно дёргается, тянется рукой к затылку, но вовремя осаживает себя — пытается держать лицо. Перед кем, мать его? Перед Цю? Ему хочется ржать, но смех почему-то получается невесёлым. Вой получается. Как у гиены, которой выпустили кишки, поломали хребет, а добить поленились.       Тоска накатывает внезапно, хватает за ахиллы, тянет назад, и он, глядя в узкую, ссутуленную спину, вдруг понимает, что завидует. Обоим завидует. Хотя завидовать там, собственно, и нечему.       День, когда тощий, гоповатого вида школьник перевернул весь его мир вверх дном, он запомнит на всю жизнь.       Хэ вызвали к директору, и это уже само по себе звучало как анекдот. Когда пришёл приказ готовить сопровождение в общеобразовательное учреждение за номером 200-971 имени Мао Аньина, Цю почти хрюкал. Конечно, посмотреть, как постную физиономию Хэ Чэна будут распекать, ему никто не позволит, но сам факт — сам факт грел душу.       Выходит, малыша Тяня закрутил ураган пубертата, и тот наконец пошёл в агрессивную сепарацию от своей родни: хулиганил, обрушил школьный рейтинг, с кем-то там сцепился пока ещё непонятно какими местами. В общем, жил на полную мальчик и тем самым подавал плохой пример окружающим.       Но самое приятное, что за выходки младшего Хэ дирекция школы решила пропесочить старшего. Поэтому, заполняя документы для временного пропуска на территорию учебного комплекса, Цю улыбался. Улыбался и в красках живописал картины этой беседы.       Нет, чудес, ясен пень, не будет. Хэ Чэна не поставят на горох, не надают по рукам линейкой и не заставят мыть сортиры, но что пресно — нейтральное выражение его породистого лица слегка пойдёт досадливой кривизной — это к бабке не ходи.       Это тебе, сука такая, за мои нервы, ликует он внутренне, ставя росчерк на протянутой планшетке. За мои нескучные вечера в компании манерного сопляка Цзяня, за сорванный отпуск и за шутки про няньку. Получи, распишись! — В-вы не можете проехать во двор. Зд…       Тусклый, как выцветший фотоснимок, бета в смотрит куда-то поверх плеча. Губы стиснуты в тонкую полоску, а на виске тревожно бьется синяя жилка. Страшно тебе, да? Да я сам порой пугаюсь, когда иду мимо зеркала. Или любуюсь? Когда как… — Обойдусь, — Цю беспечно отмахивается и широким уверенным шагом проходит пост охраны. Препятствовать ему бета не осмеливается.       К приёмной смысла идти не было — за Хэ последовала основная часть группы, включая их аналитика. Он касается двумя пальцами браслета хронометра, давая понять замершим у входа в корпус и на углах наблюдателям, чтобы были готовы. Скоро объект двинется обратно.       Где-то очень высоко, на безоблачном полотне летнего неба завис едва видимый паучок дрона, мониторя соседние крыши. Наушник молчал. Всё было тихо. И он замер под кроной яблоньки, скрытый сжавшейся полуденной тенью, подглядывая за безмятежной жизнью школоты — жизнью, надо сказать, крайне скучной и предсказуемой.       Одинаковые стайки школьников сновали по двору как вялые от весеннего авитаминоза куропатки: все, поделенные на страты, все, следующие строгой иерархии.       Внутривидовая борьба, как правило, протекает наиболее ожесточенно, вспоминает он Хэ Чэна, цитирующего дедушку Дарвина, и здесь, на школьном дворе, выступающем этакой уменьшенной калькой на социум, это выглядело вызывающе, даже кричаще ярко.       Он видел напоказ отчуждëнных бет, демонстративно державшихся на периферии крупных групп парами или тройками. Видел нескольких альф, сосредотачивающих вокруг себя им же подобных. Омег, разбирающих его взглядами на молекулы.       Возле хозблока мелькнула знакомая макушка: Хэ Тянь, почти на добрую голову обогнавший в росте местных альф, азартно третировал какого-то рыжего сопляка — тощего, с вытянутой вперёд цыплячьей шеей и злобным, затравленным взглядом. Цю хмыкнул. Зрелище было уморительное.       Маленький альфа яростно огрызался, скалил тонкие клыки, тщетно пытаясь отстоять себя. Напрасно. Его ломали, продавливая отчаянное сопротивление с упорством и неумолимостью парового катка.       Его хотели. Сильно хотели, и шанса на спасение у него не было. Сопляка даже стало немного жаль. Альфы, ставшие объектом вожделения другого альфы, уже не могли претендовать на хоть сколько-нибудь значимое место в обществе и скатывались к подножию социальной лестницы. Но что поделать? Таков удел слабых, не так ли? Зато перед тем, как ему заправят под хвост, мальчишка успеет немного шикануть — может, попутешествует, приоденется…       Цю вальяжно направляется к парочке, чтобы немного остудить порывы бушующего во всей красе гормона, как в ухе неожиданно оживает наушник: — Объект «А» выдвинулся… Время прибытия в точку «4» — тридцать секунд… Двадцать пять… Пятнадцать…       Он поднимает руку, сигналя парням, выдвигается из своего укрытия, чтобы встретить группу сопровождения.       Часы на главном корпусе только пробили полдень. Упал в коротко стриженую траву ветер — запутался там, задохнулся. Группки подростков в рассеянном свете выглядели неестественно бледно, как старая кинохроника. Даже в разномастной какофонии феромона, что улавливал его чуткий нос, чудилась какая-то общая сглаженность. И среди этой одномерной, ровно и вяло текущей картинки вдруг наметился разлад.       Хэ Чэн, неторопливым шагом пересекающий школьный двор, выглядит аномально. Как прожжённая увеличительным стеклом язва прямо на обложке глянцевого рекламного буклета. В этой сюите из болтовни, визгов и объявлений по школьному радио он звучит как финальная тактовая черта. Как тишина под тройным форте. Цю знает, что и пахнет он точно так же. Никак.       Полы лёгкого весеннего пальто разлетаются крыльями, льстиво льнут вдоль стройных ног, и Цю в который раз заглядывается наравне с притихшим школьным двором. Наслаждается вяло текущим в подкорке катарсисом — Хэ Чэн всем своим обликом, скупыми жестами, росчерком взгляда, даже отсутствием запаха играет какую-то свою совершенно иную, ни на что не похожую музыку.       Они тянутся за ним следом, точно крысы под нехитрый мотив волшебной флейты, прямо к выходу. Цю подмывает спросить, как всё прошло, что они решили, пойдёт ли это в еженедельный отчёт в Штаты?       Он знал, что вся поступающая на стол отцу семейства информация касательно Тяня тщательно дозируется, что старший брат прикрывает младшего на абсолютно всех фронтах и потакает ему в совершенно чудовищной форме, но здесь дело вроде как касалось репутации и престижа семьи, а значит может и не проканать… Кстати о Тяне.       Об этих двоих Цю вспоминает только, когда сзади слышатся торопливые шаги. Их окликают. Нагло. Деланно весело. Кажется, кто-то всё же немного ссыт. — Уже уходишь?       Тянь самодовольно улыбается, в углу рта висит дымящая сигарета, а подмышкой всё ещё зажата лохматая голова пацанёнка — тот шипит, продолжает выкручиваться. Цю, которому доставляет искреннее удовольствие наблюдать за пикировками братьев, в предвкушении. Вот сейчас его босс подойдёт, скажет какую-нибудь натянутую бытовуху вроде «Ты обедал?» или «Хорошо спал?», и младшенького бомбанёт…       Чэн действительно подходит, вынуждая сопровождение перестраиваться, вынимает изо рта братца сигарету. — Мне плевать на остальное, — говорит он, глядя на замершую рыжую макушку, и затягивается. — Но курить не позво…       Удар, следующий за фразой, такой силы, что Тяня перегибает пополам. Тщедушный мелкий соплячёнок, до этого слабо трепыхавшийся в удушающем захвате, разгибается так стремительно резко, что даже он, — тёртый калач, — успевает только сипло вякнуть, глядя на такие скорости.       Выход пацана из блока, последующий перехват за шиворот и рукав и сокрушительный удар коленом в солнышко по качеству исполнения были настолько безупречны, что можно было смело заносить их в учебники по самбо. Хэ Тянь падает на колени, ошалело крутит головой. — Малыш Мо… — Не подходи.       В оскаленном, сведённом судорогой лице сопляка нет ни кровинки. С клыков тонкой хрустальной нитью тянется слюна, но глаза ясные, осмысленные в своём отчаянии. Цю отмечает грамотную постановку ног, разворот корпуса по отношению к линии стоп, позицию вскинутых рук и наклон головы — мальчишка держит в поле зрения всю группу. И он снова готов атаковать. — Не подходи, — повторяет он, вытирая о плечо влажный подбородок. И прописывает с ноги под Тяневы рёбра. — Ты хули творишь, крысёныш? — Цю чуть приседает, разводя руки, готовый удавить вконец озверевшего щенка. — В сторону…       И замирает. Потому что стоявший позади мальчишки Хэ Чэн кладёт ему на плечо свою ладонь. Паренька мелко перетряхивает. Он вытягивается, опускает безвольно руки.       Цю кажется, что Чэн надавил на болевую точку на трапеции, но… Мальчик вдруг разворачивается, делает шаг… и неловко утыкается лбом тому в грудь. И затихает, дыша тяжело, с надрывом.       Повисшей тишиной можно резать стёкла. Цю смотрит на своего босса и думает, что таким его не видел никогда — ни на армейке, ни в «поле», ни перед отцом, когда они потеряли логистический центр в Шэньчжэне. Даже когда восемь лет назад оказались в эпицентре семибалльника в Цюцзяне. — Ты ошибся, — мягко говорит Хэ Чэн в ответ на нервный сбивчивый шёпот.       Пацан хватает его за руки, пытается заглянуть в глаза. — Нет, нет… Точно нет… Посмотри на меня, — кривит он тонкие губы в отчаянной попытке не разреветься. — Пожалуйста. — Цю, что делать, — осведомляются из наушника. — Это же, черт побери, импритинг?! Как действовать?       Какой к хуям импритинг, зло думает Цю. Какой нахуй импритинг между альфами? Совсем мозги отшибло? Пацан просто перессал, сильно перессал… Так сильно, что положил Хэ Тяня, который вдвое больше его, просто из-за того, что Чэн затянулся сигаретой из чужой пасти… Только и всего, мать твою! Но он же не мог ничего почувствовать? У Хэ нет аромажелез… — Ты ошибся, — снова повторяет Хэ, и отворачивается.       По кивку ведущий помогает Тяню подняться, тащит его к машине. Цю, идя замыкающим, оборачивается: пацан продолжает стоять на том же месте, низко опустив голову. Тощие плечи коротко вздрагивают. — Поедешь с Цзао, — говорит Хэ.       Цю кивает. Понял, не дурак. Дурак бы не понял. Когда у его начальника плохое настроение, самая лучшая стратегия — это переждать.       Он подвозит Тяня домой, попутно читая лекцию о малолетних дебилах, которые пытаются пристроить свой хер в любое отверстие, забывая, что могут напрочь этого хера лишиться. Младший вяло огрызается, дуется на весь белый свет. Цю ржёт, в красках описывая весь эпик поединка на школьном дворе, но Тянь вдруг спрашивает почти испуганно: — Что это было, Цю? Он никогда таким не был…       Не он один… — Да хер ли я знаю, мелкий? — Цю резко выкручивает руль. — В кино так обычно истинных рисуют. Искра, буря, безумие. Лепестки роз, летящие из жопы Амура… Но твой брат — альфа, хоть и сильно покромсанный из-за этого вашего генетического синдрома. Даже если ему вырезали всё и вся… Пацан просто ошибся.       Ошибся, думает Цю, выслушивая отчёт от Ду Хана: уже в особняке Хэ лично сообщил команде, что недоволен их работой. Пострадал не только член семьи, но и её репутация. Суй Сяо было велено направить запрос в школу с требованием изъять видео с камер наблюдения, если те зафиксировали инцидент. За распространение хотя бы и обрывочной информации о произошедшем трепачей ждало увольнение с последующей «чёрной меткой» и суд. Хэ подчистил всё, а возможные каналы утечки информации заткнул так ловко, что даже самая ничтожная вероятность её слива была чревата самыми серьёзными последствиями. Сурово, мать твою. — Где он?       Суй Сяо дёргает плечиком, не отрываясь от экрана айпада. — У себя. Велел не беспокоить. С ним доктор Ван.       Цю замер. Доктор? Нахрена ему доктор? Решил выяснить что произошло тогда на школьном дворе? Но можно было ограничиться и телефонным звонком?       Уже ближе к полуночи, засыпая под сонно бормочущий телевизор, он получает сообщение, что на ближайшие три дня может быть свободен.       Неожиданный отпуск не заканчивается ни через три дня, ни даже через неделю. Это могло бы стать причиной для беспокойства, если бы не система менеджмента Хэ, отлаженная круче швейцарских часов. Чэн, окопавшийся в своём логове, как паук, изредка дёргал за ниточки, ловил вибрации, манипулируя сложным социальным механизмом, и заставлял всю громадную махину своего бизнеса щелкать шестернями.       На восьмой день своих каникул Цю откровенно заскучал. Он лично сгонял в порт, перетёр за жизнь с Цзинем, курирующим брокерскую сеть, объездил все стройки. Он даже носки разобрал по парам. Чёрные. А напоследок навестил мальчишку.       Тот жил с матерью где-то на окраине — настоящее гетто. Путём пары подачек и бесед с местными он выяснил, что у пацана отец чалится. И будет чалиться ещё долго. Что с учёбой у него не очень, что дохрена долгов, и что сопляк фактически содержит семью, потому что весь нехитрый заработок родителей сжирают проценты по кредиту. Участь незавидная. — Эй, — окликает он согнувшегося под тяжестью коробок шкета.       Тот тащит свою поклажу, как муравей, — упрямо, сосредоточенно, но увидев Цю, замирает, весь как-то подбирается. — Тебе помочь? — Цю мирно кивает на подсобку, обводит взглядом идеально оформленные витрины крошечной лавки, где мальчишка подрабатывает, — у парня ОКР, не иначе. — Сам справлюсь.       Сопляк отставляет свои ящики в сторону, смотрит на него пристально, будто пытается прочитать какой-то скрытый подтекст в его появлении, но ничего не находит. — Нет, я не от него, — догадывается Цю. — Просто решил проведать. Опять подрался?       Пацан не отвечает, но отворачивается, пряча заплывшую зеленью скулу в тень. В лавке вдруг пахнет мятой и чёрным перцем. Свежо и остро. — Сигареты на выходе. — Не, вы точно с ним не родственнички? Что один, что второй…       Он кидает купюру на прилавок, усаживается, перекрывая весь вход, прямо на порожке и потрошит пачку. Пока всё равно никого нет.       На узкой улочке пусто. Где-то далеко шумит магистраль, орёт ребёнок, а мимо ленивый летний ветер гоняет пару порванных билетов Double color ball. «В этот раз без приза» — читает Цю. — «Дерзайте. Удача любит настойчивых». — Ты не отстанешь, да? — спрашивает он у пустоты. — Не отстану, — отвечает та голосом пацана. — Но он — альфа, пусть и сильно искалеченный, но альфа… Ты обманулся, шкет… — Что ты имеешь ввиду, — перебивает его пустота. — Что значит «сильно искалеченный»?       Цю молчит какое-то время, понимая, что спизданул лишка, но неясное предчувствие беды, холодком сквозящее промеж лопаток, подгоняет его язык чесать дальше. Чужая тайна, вываленная на всеобщее обозрение, вдруг предстаёт меньшим злом, чем возможные последствия постороннего, слишком настойчивого интереса… — В армейке он даже в жару носил перчатки и поло. Многие докапывались, пытались подбить на ссору, что у богатых наследничков и форма не как у всех. Особенная. На кулаках, правда, это никак не сказывалось, пиздил он всех как боженька, а феромон… Нас бромом тогда пичкали, как рождественского карпа — креветками. Там никто не пах. А потом… Однажды, он эти перчатки снял, когда меня из кабаньей ямы вытаскивал. Не спрашивай, как я там оказался! Снял и снял… А там шрам — тонкий, хирургический, очень старый… Сказал, что вырезали у него все железы ещё в раннем детстве из-за какого-то там хитромудрого синдрома. Это, считай, одиночество. Ты чуешь, а тебя — нет. «Связь» не может быть односторонней, на то она и «связь». Перепихон в течку — максимум что светит, но без… — Я его чую, — обрывает его тираду пацан, и Цю каменеет. — Чего, бля? — Чё слышал…       Цю роняет почти прогоревшую сигарету себе на пах, чертыхается. Да что за нахер? Как можно чуять то, чего нет? Чё он там чует, мать его? — Не пизди, сопляк.       Вот только сопляк не пиздит. Цю понимает это по впившимся в прилавок белым пальцам, по жаркому, агонизирующему взгляду и по прорывающимся время от времени выплескам феромона, которые легко списать на плохой самоконтроль подростка. А потом сопоставляет внезапное затворничество Хэ.       Догадка на грани коллапса простреливает до самых яиц. — Это невозможно… Невозможно же… Да мы вместе столько лет, и я… — Если ты сольёшь кому-нибудь, я тебя убью, — обещает щенок. — Через жопу вывернусь, но закопаю, понял?       Цю подлетает к нему в одно мгновение, сгребает тщедушное тельце за грудки, встряхивает. — Ты за кого меня принимаешь, а? Ты в штанах с дырой на заднице ещё бегал, когда мы вместе пыль на плацу глотали, а потом свинец на гражданке. Думаешь, он тебе по зубам? А не слишком ли велик этот кусок для твоего хлипкого горла?       Сопляк прячет больной, как у побитой собаки, взгляд, и Цю понимает — думает, каждую секунду думает. Что не может быть не то, чтобы хэппи энда у такой «связи», а даже начала не может быть. Да он даже взгляда в сторону Хэ не может позволить, потому что если вся правда вскроется… А чем, твою мать, это может грозить?       Цю чувствует, как живот начинает подводить. Теперь все пляски семьи вокруг Тяня приобретают совершенно иной смысл. Не может в семействе статуса Хэ родится первенец — омега, а вот не совсем правильный альфа может. Альфа, который примет на себя всю тяжесть нестабильного семейного бизнеса, расчистит дорогу молодому красивому наследнику с правильным геномом, а потом тихо уйдёт в тень. Растворится среди тысяч имён и лиц… Это в лучшем из случаев. Ведь вырезать у своего ребёнка все признаки вторичного пола, перековать его в нечто, способное выдерживать колоссальные психические и физические нагрузки наравне с сильнейшими, поставить его на грань выживания… Кем же это нужно быть? Главой Хэ, например…       Таков удел слабых…       Яркая картинка чужой роскошной жизни, которой так хотелось причаститься, распробовать вкус её «свободы», вдруг переворачивается в сознании кверху пузом, как дохлая рыба. Больно это было? Страшно? Пока ты подставлялся под пули, разруливал дела семьи, пока подыхал от гормональной ломки, гробил себя в казармах и ломал копья на ристалище бизнеса, а был ли в тот момент хоть кто-нибудь на твоей стороне? — Эй, — спрашивает он севшим голосом. — Хочешь к нему?       Он пожалеет. Сто раз пожалеет, но сейчас это кажется Цю единственно правильным. А глядя на то, как в глазах напротив вдруг теплится крохотная искра надежды, он утверждается в своём решении окончательно. — Ты облажаешься, — говорит он. — Давай через прачечную. Проще же будет, ну? Там нет никого, я проверял… — Там камеры… — Скажем, что из-за Тяня приходил. Извинялся…       Пацан не слушает, лезет упрямо по карнизу, как настырный таракан, почуявший сдобу. Долбоёб, блять. Клинический дебил. И он тоже, если вообще решился на такое.       Балкон спальни ещё метрах в десяти, и даже если он доползёт из точки «А» в точку «Хэ», не факт, что сам Хэ будет рад такому визиту и не спустит юного Ромео с шестиметровой высоты жопой на розовый куст. Он ведь не держит огнестрел у себя под подушкой? Твою мать. Зря они… Пока они гнали до холма по мокрому от внезапного ливня шоссе, он успел настрочить несколько сообщений, но ответом ему было гробовое молчание…       Всё! Пацан успешно доползает до балкона, переваливается через перила, кинув перед собой за каким-то хером прихваченный рюкзак… Цю ждёт, считает долгие секунды… Потом быстро набирает в приватный чат: «Если не хочешь его видеть, я его вышвырну», «Только скажи», «Только дай знать»… Тишина.       Он не возвращается ни через час, ни через четыре, ни даже к утру. Потеряв всякое терпение, не выспавшись и прокрутив в воображении все возможные варианты происходящего сейчас в хозяйской спальне, — от сюжетов ромкома до фильмов ужасов, Цю наконец решается.       Он снимает аж два поста охраны под предлогом инструктажа, трижды использует аварийную ключ-карту, минуя гостиную, кабинет и библиотеку — личное пространство Хэ, и проникает наконец-таки в святая святых — спальню…       Хэ Чэн спит, разметавшись по широкой кровати, будто в лихорадке — бледный, как смерть, с чернотой под глазами, но дыхание спокойное, ровное, будто долгий кризис наконец миновал. На столике, рядом с несколькими вскрытыми аптечными боксами, системами и шприцами стоит старый облезлый термос: выходит, пацан с таким упорством тащил сюда пожрать?       Цю принюхивается — запах каши с тунцом смешивается с запахом медикаментов, чуть тянет мятой и пряным чёрным перцем — феромон пацана. Всё. Никакого запаха омеги. Он придвигается ближе, тянет носом воздух…       Мальчишка, спящий прямо на коленях рядом с кроватью, взвивается, как током ударенный. — Эй… Ты чего? — Проведать пришёл, — громко шепчет Цю. — Думал, ты уже того. Не совсем живой.       Сопляк широко зевает, потягивается, демонстрируя ему средний палец. А потом оглядывается на всё ещё спящего Хэ и замирает. Смотрит долго и пристально. Цю начинает голодно подташнивать от этой кипящей, растравленной горечью нежности во взгляде. — Ну всё… Нам пора.       Мальчишка поднимается, резко вытирает глаза. — Иду.