Восхождение на Башню Аиста

— Здесь была церковь, — говорит Хэ.       Когда-то очень давно. Потом сельские потихоньку стали валить в города, деревни рядом пустели. Церковь потеряла статус и приход. Потом здесь открыли пороховой склад, который, впрочем, почти сразу подожгли, чтобы скрыть продажу пороха на сторону.       Северную стену снесло взрывом почти до основания, а вместе с ней и уникальные витражи… Всё, что осталось — это триптихи в главной зале, несколько ставен в трапезной и купол. Но купол, что сейчас просеивал дневной свет через мозаичное стеклянное панно, уже дал трещину в каркасе — цельнолитой конструкции, полностью из свинца, которая теперь требовала переплавки.       Сейчас каждую стеклянную панель снимали, разбирали, нумеровали и фиксировали на чертеже, чтобы потом воссоздать в первоначальном виде. И барабан, и сам плафон. То же происходило с утраченными витражами, только их не собирали, а воссоздавали заново по найденным в архиве рисункам и фотохроникам, едва ли не из могилы вытащив местного стеклодува, который несмотря на почтенный, — уже под сотку, — возраст, ради такого случая сам встал у печи…       Хэ говорил ещё много чего: про местную общину, состоящую в основном из филиппинцев и малайцев, которая прямо-таки навязалась помогать им, узнав, что вновь приехавшая пара — финансист и инженер, — люди в хозяйстве страшно важные. Про то, как хорошо здесь растут кофе и ананасы, а ещё местные — доки в делах по части варки пива. Про то, что родители Мо должны вскоре приехать, и что в океан сейчас лучше не лезть — идут зимние шторма… А он только слушал, не разбирая ни слова, и смотрел. На отросшие, собранные в небрежный хвост волосы, на светлое лицо, с которого не сходила тень улыбки, на простую, перемазанную штукатуркой чёрную майку и потрёпанные джинсы, на точно изваянную из алебастра линию плеч и совершенной шеи — без излишних, нагнанных тренировками и гормонами мускулов, как было прежде, — где у седьмого шейного едва заметным, аккуратным оттиском виднелся след метки. На будто резцом выточенные, расписанные бледной гжелью вен голые ступни… На всё это — в многоцветной россыпи огней с потолочного витража.       Ему казалось, будто он сдох. Потому что не может быть в этой жизни чего-то или кого-то настолько правильного. И прекрасного. Разве что в раю, но с хуя бы ему там оказаться…       Воспоминание о тусклом, лишённом красок лице, утопленном в белую наволочку больничной подушки, режет по нервам внезапной тупой болью, но ты пережил… Прошёл через это, чтобы оказаться здесь, где по утрам тебе варят свежий кофе и приносят его в постель, будят долго и жарко, так, что кофе успевает остыть… — А где Мо, — спрашивает он севшим от эмоций голосом. — Я думал, он здесь…       А Мо готовил болид с местной командой Торо Россо к отбору на Гран При, но вот-вот должен вернуться — уставший, загорелый дочерна и страшно довольный. Цю предполагает, что щенок уже и не щенок вовсе. Что вымахал в волкодава, и теперь наверняка почти сравнялся ростом с Хэ… Не с Хэ. С Мо Янженем. Теперь так. — Решил сменить имидж? Выглядишь… импозантно.       То есть борода моя тебя волнует, а как мы там без тебя — не очень. Но, думается Цю, будто Хэ всё знает — знает, что без него всё полетело к ебене матери и, возможно, это даже слегка ему льстит. Слегка, но не более, ведь витражи и зимний сад с видом на панораму залива важнее. По крайней мере, Цю, вынувший из почтового ящика рекламный буклет с предложением «посетить» одно из красивейших мест Южной Америки, приехал почти сразу, косвенно подтверждая, что делами семьи он обременён не был, даже отчасти… — Оставайся, — просто предлагают ему. — Здесь найдется для тебя…       Всё, что захочешь. Здесь рядом Рио и лучшие вечеринки континента. Здесь белые пляжи с волнами до облаков и самые красивые омеги. Здесь горные треки, на которых можно запросто свернуть шею, разогнавшись до ста семидесяти, действующие вулканы и пути миграции китов совсем близко от берега… — Нет уж, — он закидывает сигарету в угол рта, хлопает себя по карманам, забыв, куда дел зажигалку. — Твой рай не для меня. Поеду домой, к нормальной еде, к Си с её сериалами, а то… Э-э! Ты чего…       Хэ вдруг плавно перехватывает кисть, вынимает сигарету у него изо рта… Улыбка на светлом, безмятежном лице стаёт пронизывающей, точно вездесущий свет. — Ты, — Цю вдруг понимает, что не видел Хэ курящим всё то время, пока был здесь, и ни одной пепельницы в доме тоже не видел. — Ты… Этого не может… Это невозможно же… — Я тоже так думал, — Хэ смеётся, одними глазами. — Да ёбанный в рот…       Когда он спускается в сторону квартала часовщиков, где оставил свой байк, Хэ всё ещё видно: он стоит на балюстраде, вписанный в берлинскую лазурь вечернего неба чёткой, монохромной фигурой, а рядом… Рядом стоит ещё кто-то — в белой мастерке и бейсболке с пурпурным пятном на расклине — должно быть, стилизованной головой быка… человек приветливо машет ему, а Цю думает, что, возможно, всё же стоит предложить Си переехать… Ну-у, поближе к китам.       Он отворачивается и уже не видит, как мужчина, стоящий рядом с Хэ, — уже давно перегнавший его в росте и в ширине плеч, мягко касается низа пока ещё абсолютно плоского живота, обтянутого чёрным хлопком, жмётся губами к виску, где запутался запах морской соли и едва заметный — свежескошенной травы… И поднимает своего омегу на руки.