"...наш лучший опекун..."

      

      Все утро торчали в парке. Я курил, а они наблюдали жуков и прочую ползучую дребедень. Когда наконец надоело, понеслись как заведенные вокруг древнего дуплатого клена, пока дважды не наебнулись и не зазеленили новые штаны. Пригрозил старшему содрать их с него и отправить сверкать на Либерти голой жопой. На что получил в ответ средний палец, наглую ухмылку и невозмутимо вскинутую бровь. Мелкая безстыжая сволочь.       Потом их поперло к Майку. Щупать пульс у картонного Супермена, выставленного для привлечения не столь требовательной клиентуры. И убедившись — не без истерик — в его полнейшей нежизнеспособности, согласились принять в дар новейший номер «Неуязвимого». Еще с минуту препирались, кому открывать первым. Потом пошли на компромисс, избрав совместный просмотр.       Обязательно за обедом в кафе у «бабушки Деб».       Терпение мое тут же иссякло, и я даже не старался это скрывать: — Хотите жрать? Тогда валим, блядь, отсюда!       Майк умильно улыбнулся, чмокнул в щеку, успокаивая, потрепал по плечу и хитренько добавил: — Ну, папочка, держись…

***

      У бабушки Деб мы все трое сразу оглохли: «Уступите место многодетному Кинни!»       А двое из нас еще и обожрались до икоты бургерами и жареной картошкой.       Я же просто пил свой повторный кофе, глядя на то, как эти паршивцы толкаются и хихикают, листая жирными пальцами недавно презентованный журнал. А под конец, получив по молочному коктейлю, устроили настоящий шторм, выдувая клубничные волны через тонкие розовые трубочки.       Когда стихия достигла апогея, опасно подобравшись к моему рукаву, я наконец не выдержал и дал команду: — На выход!       Младший попытался канючить: — Па-а-апочка, ну давай еще немножко побудем у бабушки. Здесь так хорошо-о-о… — Хочешь — торчи хоть до совершеннолетия. Я скажу твоей маме, где тебя искать.       Тот на секунду застыл, затем выложив на край изгвазданного стола кулаки, принялся отгибать лоснящиеся масляные пальцы. И предсказуемо, не сумев справиться с подсчетами, взвыл: — Я не хочу-у-у та-а-ак долгооо!.. Я хочу-у-у к маме-е-е сейчас… — Обломись, детка, ни одна из твоих горе-мамаш сейчас не доступна. — Я устал и эта сопливая истерика жутко взбесила. — Одна, тряся сиськами, толкает богатым убожествам гребаных Моне. Вторая — отправилась в Майами, насладиться вечным молчанием своей пизд… болтливой мамаши… — Хватит… — подал голос старший.       И, взглянув в его светлые полные укоризны глаза, я прикусил язык: в самом деле, не брать же ребёнка в галерею, когда действительно наклюнулся покупатель. И тем более, ему не место на похоронах…       Бросил на столик пятьдесят баксов. Получил на сдачу полдюжины лимонных брусков. И обреченно поволокся за «сладкой парочкой». Пытаясь заработать звание «отец года».

***

      В лофте полегчало.       Особенно, после душа. И тайком проглоченного виски.       Теперь лежу, блаженно растянувшись на диване, старательно имитируя сон.       Пока эти двое нещадно пачкают гуашью бесценное творение Мис ван дер Роэ.       Ничего-ничего, скоро вечер, родительский день закончится, и тогда уж я позабочусь, чтоб кое-кто вытер всю их разноцветную мазню своей задницей. Или животом. Так что пусть порезвятся, импрессионисты хреновы. Да поинтенсивнее. — Хэй! — вдруг выкрикнул младший. — Тише, папа спит, — осадил его старший. — Хочешь секрет? — младший послушался, но все равно зашептал довольно громко. — У мамочки Мэл в животике сестренка.       Зашибись… «Сестренка». Так что там на счет папочки? А, Майки? — Откуда знаешь? — Не без интереса спросил старший. — Мисс Доктор сказала. Она делала мамочке… — младший на секунду запнулся, — ультра… звуковое исследование. — Ты и об исследовании слышал?       Кто-то прополоскал кисть в стакане с водой. — Ну да. Это такая милая штучка... «Милая штучка». Нахватался, блядь, у мамаш. — …ею возят по животу и видят все, что там творится. Мне однажды делали, когда я болел. — И у тебя там тоже был малыш, — подколол несмышленыша старший. — Не-е-ет, — тот снова срываясь на визг, протестует, — только пончик, который я съел за завтраком. — Представляю, как жалко он выглядел.       И оба шепотом захихикали. — Знаешь, чтоб были дети, — продолжает умничать мелюзга, — нужна пуповина…       О, да-а-а. «Пуповина» Майки оказалась что надо: разок всего подрочил. — …и молоко. Прикладываешь бутылочку к мягкой розовой пуговке на груди — и оно течет… — Откуда оно там берется? — интересуется старший, явно собираясь провернуть на досуге трюк с бутылкой и «мягкой розовой пуговкой». — Потому что мама пьет много жидкости… — А если папа выпьет много жидкости, у него тоже потечет из пуговки молоко? — Конечно! — горячо уверяет младший. — У папы «молоко» совсем в другом месте, — опрометчиво бросает старший и, чтоб отсечь ненужные вопросы, требует строго, — аккуратнее, за края картона не выходи.       Должно быть, оба усиленно размышляют над эксклюзивными возможностями папы, потому как с минуту слышится только сопение и звон кистей о края стакана. — Все! — объявляет вдруг младший. — А ну-ка, покажи, — интересуется старший, и они снова молчат — рассматривают. — Это — мама, — начинает озвучивать старший, — мамочка Мэл, ты, дедушка и бабушка Питерсон… А это, чей силуэт? И почему он белый? — Это бабушка Роуз, — выдает младший почти безразлично, — и ее больше нет… — Ушла на небо? — грустно спрашивает старший. — Только животные уходят на небо, — веско провозглашает четырехлетний мудрец, — чтоб смотреть оттуда на своих людей. — А люди, не уходят за ними? — Люди? Не-е-ет. Они просто не живут. Навечно.       Снова повисает пауза. Но младший, не выдержав, снова пускается в объяснения: — Только надо быть совсем старым, очень-очень старым… — Как папа? — наподдал бы сейчас, этой языкастой твари, если б не мое притворство. — Папочка не старый! — орет шепотом мой защитник. — У него еще белое лицо. Вот когда начнут появляться такие коричневые… — Задумался. — Штучки… — …тогда он перестанет жить. Навечно… — с тоской заканчивает старший.       Вокруг опять становится тихо.       Секунды на две всего: пара судорожных вдохов, и младший так запасся воздухом, что без труда разразился оглушительным ревом. — Я-а-а-а не хо-о-очу, чтоб он переста-а-ал! Не хо-о-очу!       Первым порывом было «проснуться» и наорать. Или постараться утешить, заверив в моем вечном присутствии рядом с ним. Но я лишь поворачиваюсь к спинке лицом — пока еще белым лицом — чтоб эта парочка не заметила моих с усилием сжатых губ. — Не хочу, не хочу, не хочу…       Продолжает глухо всхлипывать младший, уткнувшись мордашкой старшему в плечо. — Я ему не позволю, слышишь? Не позволю, — обещает старший, и голос его дрожит.       Отчего снова адски тянет проснуться.       Но, к счастью, является блудная мать. Шумная, восторженная — видать, всучила-таки Моне — и сразу начинает носиться по лофту, приговаривая: — Сейчас, ягненочек, сейчас пойдем. Ты скучал по мне, моя тыковка? Мама по тебе — очень…       Собирает принесенное утром крохотное шмотье, бесполезные игрушки, отбирает плачущего и уходит.       Не обратив на меня никакого внимания.       «Старший» с облегчением выдыхает и медленно идет закрыть дверь.       Потом на кухню.       Чем-то там бряцает, шумит водой из-под крана. Хлопает дверцами холодильника.       И шаги его снова здесь. — Брайан, подвинься, — толкает в плечо.       Охотно уступаю ему дюймов десять, и он обмякает рядом, прижавшись всем телом. — Дети — пиздец, как трудно. — Не прибедняйся, Тэйлор — ты справляешься лучше меня, — резко поворачиваюсь, чтоб чмокнуть в маленькое розовое ухо. — Я и подумать не мог, что в ту ночь Гас получит не только имя, но и еще одного отца.