You Never Forget Your First

Расстояние, которое он сам навязал, не дало всем звукам достичь его. Оно угасло, вымерло, прежде чем он дошёл до своего дальнего места. Всего час назад эти земли были заполнены людьми и это, он подумал, было хорошо. Генри стоял один. Другого выхода не было. Он смог подойти только тогда, когда остальные излили скорбящие души, наполнив пустоту этого дня. Он стоял и смотрел, смотрел вниз. Воздух был колким в Нью-Йоркском Феврале. Земля была твёрдой. Трава одеревенелой. Даже при полуденном солнце был слышен хруст, когда кто-то шёл по ней. Из-за этого он не был удивлён своим гостем.  Генри не двигался. Не смотрел. Он знал, кто стоял рядом с ним. По его позвоночнику пробежал электрический импульс, от которого волосы встали дыбом, инстинктивный страх. Он ничего не сказал, и тишина почтительно вернулась пока момент не был разрушен.  "Ты плакал," сказал Адам. Это было весьма заметно по глазам Генри, таким красным, таким налитым кровью от тиранического насилия. Но Адам даже не смотрел на него, чтобы заметить это. Он просто знал. "Ты должен выпить."  Генри долго не говорил. Он искал мужество. Да, мужество, чтобы излить свой гнев. Это фраза заставила его кровь вскипеть. "Я не так часто выпиваю," сказал он в итоге. Это было ровное высказывания, произнесенное равнодушно, но он сказал это сквозь стиснутые зубы, чтобы его вежливость не рассыпалась на части. "И точно не для того, чтобы забыть моего—" Он судорожно покачал головой и крепко прижал кулак ко рту, череду рыданий, которые не могли быть заглушены только всхлипываниями. "Моего..." Он не мог сказать это. Сама идея об этом была мучительной. "Твоего сына," закончил Адам за него.  Уверенная рука прикоснулась к его пояснице. Это было почти незаметное присутствие, призрачное сквозь плотное шерстяное пальто и каждый другой слой поверх обнажённой кожи. "Ты и впрямь пил неправильно, если считаешь, что это лишь способ затуманить разум и забыться." Рука прижалась чуть сильнее. Она не давила. Это было предложение, мольба о том, что бы Генри ненадолго позволил ему вести. "Тебе не нужно возвращаться в антикварный магазин сегодня," советует Адам. "И у меня есть бутылка очень старого скотча." Это было совершенно безрассудно, что он пошел за Адамом обратно в его квартиру. Но потом, когда мужчина пытался шутить по дороге, что самое ужасное, что он мог с ним сделать, убить? Жилье Адама выглядело так, как он себе представлял. Стены были выкрашены в красный и изощрённые бра освещали их наклонным светом. Декор был беспорядочным и все же минималистичным благодаря чёткой организации. Генри изучал одну из многих чёрных полок и её сокровища.  "У тебя такой чудесный антиквариат," говорит он.  Адам тихо смеётся, пока вешает пальто рядом с дверью. "Нет, Генри, твои приобретения это антиквариат. Для моих, я думаю, термин 'реликвии' будет более подходящим."  Они стоят в проходе. За более чем двадцать лет знакомства, их общение сокращалось к минимуму по настойчивым требованиям Генри. Они никогда раньше не были в комнате друг с другом больше пяти минут.  "Ты что-то говорил про выпивку?" сказал Генри, откашлявшись. Адам кивает, выйдя из задумчивости, наверное, забыв, что для Генри время шло все ещё чуть быстрее. Мужчина помог снять ему пальто и шарф — задача, с которой он бы и сам справился — и вешает их на крючок рядом со своими.  Они прошли в гостиную, она была украшена в схожем с холлом стиле.  Первый стакан они пили в тишине. Второй сопровождался только звоном, когда Генри постучал по краю бокала, попросив налить еще. Третьего не было. Он не просил. Он ещё не был готов к этому.  "Это была очень хорошая служба." "Не надо," предупредил Генри.  "Я пошел лишь потому, что знал, что ты не сможешь," объяснил Адам сочувственно. "Абрахам был очень любим многими, они произнесли надгробные речи. Я запомнил их все, на случай если ты захочешь их услышать." "Там было слишком много людей," говорит Генри, оправдывая свои действия. В этом не было необходимости. Адам, только Адам, понимал. Но может он оправдывался перед собой. "Друзья детства Эйба. Джо из полиции, она бы точно узнала меня."  "Я помню те дни, когда ты играл в полицейского," сказал Адам. "Одно замечание о том, как хорошо ты выглядишь в почти пятьдесят и," он щёлкает языком и делает порхающее движение рукой. Генри убежал, конечно, убежал и не возвращался до тех пор, пока две недели назад ему не позвонил Эйб.  "Почему тебе так нравится мучить меня?" спросил Генри.  "Я не мучаю тебя," сказал Адам, и он был сбит с толку тем, что Генри воспринял его действия в подобном ключе. "Я... заржавел, пожалуй, забыл как говорить и действовать доброжелательно." Генри не сказал, но он знал об этом. Адам лишь хотел сделать его счастливым, довольным теми многочисленными беседами, которые он хотел вести. Как жаль, что эта истерзанная душа не знала, как это сделать. Он слишком далеко ушёл. "Я," говорит он, думая о приемлемом решении, "Я запишу надгробные речи. И ты сможешь прочитать если захочешь."  "Это очень мило с твоей стороны." Простой комплимент был благодарностью Генри за его старания. Адам хотя бы пытался.  Наступила тишина, в которой неловкость прожорливо грызла его пятки. Генри снова заметил, что они никогда не были в одной комнате так долго. Время быстро бежало, даже побив рекорд их самого длинного телефонного разговора, и то, он вспоминает без нежности, это было больше ритмичное дыхание и тишина, чем настоящий разговор. "Хочешь поговорить об Абрахаме?" спросил Адам.  "Да," сказал Генри. "Но в то же время нет, и точно не с тобой.".  "Мне интересно," заметил Адам, "кто ещё есть у тебя на уме. Знаешь, обычные люди не задыхаются от разговоров о потере 'друга семьи'."  Генри встал. "Было ошибкой приходить сюда. Спасибо за выпивку, но я- я думаю, что мне пора идти." "Смерти," говорит Адам. Он не поворачивается. Не делает ничего, чтобы остановить Генри. Он говорит только с недавно опустевшим креслом. "Смерти и жены, сыновья, дочери, загадка, маленькая ложь о том, что ты снова нашёл спокойствие.... нормальность." Он тихо смеётся, но в этом нет веселья или забавы. Это определенно была ненависть. К их проклятью или к себе. Возможно, к любой душе, что оказала ему немилость, войдя в его жизнь. "Как и со многими аспектами бессмертия, Генри, первый всегда самый тяжелый." "Что ты знаешь о потерях?" жестоко спрашивает Генри, намереваясь сделать так больно, как было больно ему. "Ты хоть что-нибудь ещё чувствуешь," Голос дрогнул, когда он увидел человека, который был его будущим, "что-нибудь?"  Тишина.  Его лицо было безэмоциональным, расслабленные брови и жёсткая линия рта. Он налил себе ещё скотча на палец и медленно выпил. Генри подумал, что его точно игнорируют.  Адам поставил стакан обратно. "У меня был сын," сказал он, но это было сказано с таким стыдом и скрытностью, признанием вины.  Генри усмехнулся. "Я думал у тебя их было много."  "До того, как я умер," сказал он мягко. И Генри понял. Он сел обратно. "Как и ты, я совершил.... довольно идиотскую ошибку, подумав, что могу вернуться домой после первой смерти. Я думал, что ошибся. Я думал... что это все было дурным сном. Моя жена приняла меня. Мой сын обнял меня. Все было хорошо." Адам посмотрел на свой пустой стакан. Ему нужно было больше для смелости, для стойкости рассказать это. Генри налил ему и он выпил. "Но у моей смерти были свидетели, видишь ли. Меня вытащили из моего дома. Колдовство, сказали они, темная магия или Дьявол." он остановился и Генри знал о чем он думает. "Может быть, они не ошиблись. Но моя жена, моя юная жена, глупая жена, она не смогла отречься от меня. Так что они обвинили и её. Мой сын, ну, он был плодом отравленного дерева." Тишина разошлась как пролитые чернила, насыщая все черной безысходностью. "Что произошло?" любопытство заставило Генри спросить. Он чувствовал, что знал ответ. "Сожгли заживо," сказал Адам, два слова. "И только ты выжил." Генри подумал, что он должно быть болен. Он точно знал, что на его глазах выступили слезы.  "Ну," Адам засмеялся, звук возможный только после неумолимого хода времени и апатии, что оно предлагало, "Не то, чтобы я правда выжил. Ты когда-нибудь горел, Генри?"  Языки пламени, танцующие у него перед глазами, до тех пор, пока он не перестал видеть, пожирающие его кожу, до тех пор пока он больше не мог чувствовать. Были жар и дым. Потом были лишь облегчение и холодная вода. Он кивнул.  "Ты никогда по-настоящему не привыкнешь к сожжению," Адам сказал ему. "Я перерезал себе глотку перед этим, выстрелил себе в голову, пока не понял, что спасения от огня нет." Генри узнавал уклонение, когда видел его. Он и сам был мастером в этом. "Как звали твоего сына?" спросил он. "Исайя" Генри закрывает глаза и запоминая это имя, отпечатывая в памяти." Исайя," он повторяет. Когда он открывает глаза опять, то видит, что глаза Адама закрыты.  "Спасибо," сказал он, и в этом было заметное облегчение. "Я никому прежде не рассказывал о нем. Никто не мог понять. Только ты, Генри." Мужчина встал на колени перед ним и взял его руку в свои. Он приложил щеку к взятой ладони. Генри чувствовал горячее дыхание на запястье. "Только ты."  "Мне так жаль," шепчет Генри. Он не обнял Адама, не прикоснулся к нему свободной рукой. Но и не отстранился, не ушёл. "Это было тысячелетия назад," напоминает Адам. "Это не твоя вина."  "Нет, но," Генри выдыхает, скорбь и раскаяние в одном выдохе, "я сижу здесь, жалея себя и Эйба. Он был старым человеком и умер во сне. Твой сын он- он же был ребёнком!"  "И два тысячелетия назад я смирился с этой реальностью," утверждает Адам. Было что-то странное в том как он говорил это. Рычание произносило каждое слово вслед за ним, только глубже, два голоса существовали одновременно: чудовище и человек. Нежеланные, незваные, невольные образы вторглись в сознание Генри. Он видел демона, что вырезал целую деревню, убивая одного человека и будучи убитым другим, только чтобы возродиться вновь, продолжая мстить.  "Я рассказал тебе это не для того, чтобы отвлечь внимание или умалить твою боль. Я просто хочу, чтобы ты знал, Генри, что я понимаю. Все ещё есть часть меня, которая помнит." Он отодвинулся от Генри, но не отпустил его руку. Адам испытывал к нему такое очарование, всегда испытывал с первого мгновения, когда узнал о нем. Одна рука Генри так много значила для него, подтверждение, что он не одинок в этом мире. Возможно Генри позволил ему держать её, позволил проводить по этой бесполезной линии жизни на его ладони, потому что сам нуждался в подтверждении. Он желал этого больше всего на свете в тот момент.  "Тебе нужно время," сказал Адам. Он думал. Его глаза бегали взад вперёд минутными движениями, будто он читал мысли своего разума, эти забытые веления человечности. "Ты ещё не готов. Я понимаю. Я..." Он кивает и встаёт. "Я понимаю." Адам садится обратно в кресло, одна нога так привычно закинута на другую. "Если тебе все ещё приятна компания, мы можем поговорить, Генри. Я расскажу тебе о других детях, которым я был отцом. Ты бы хотел этого?" Он не хотел. Идея того, что Адам двигается дальше ужасала Генри, угнетала его. Но он был глупцом в плане эмоций, веря искривлённым разумом, что уловка с рассказом про его первого сына может быть повторена с тем же приемлемым результатом: отвлечь Генри от его боли. Может это могло помочь.  Генри ничего не сказал. Он сделал едва заметно движение рукой, приглушенный сигнал к началу войны. "Очень хорошо," сказал Адам. Он остановился ненадолго, вспоминая свою жизнь. Для него она была высоким деревом, с множеством ветвей на вершине, до которых тяжело добраться, не взобравшись на него. Он вырвал из памяти образ. "Это было... за двадцать лет до того, как я вновь женился. Пойми, тогда я все еще чувствовал себя смертным. Двадцать лет казались... вечность." На его лице была нежность, но она была далекой и покрытой печалью. Он чувствовал потерю времени так же сильно, как и смерть. "У нас был сын, потом дочь." Он рассказал жизни многих детей. Генри сначала считал их, но потом перестал, когда счёт превысил дюжину. Осознание, что Адам мог двигаться вперёд от одной семьи к другой шокировало Генри. Это было, в своём роде, предостерегающая повесть, которая перекрыла любую идею о том, чтобы иметь детей в будущем. Худшим было то, как Адам говорил о них. Его любовь уменьшалась с каждым последующим ребёнком. Слишком очевидно, что он больше заботился о первых немногих и больше всего о самом первом. Генри жалел всех, кто был после. Напольные часы отсчитывали время со всей мягкостью грохочущего барабана. Возраст украл его утонченность. "Уже поздно," сказал Генри, вытирая глаза ещё раз. Они были такими сырыми. Адам посмотрел на часы с удивлением. Генри задумался, слышал ли Адам вообще звон часов. "Мне стоит идти." Он встал, так же поступил и Адам. Мужчина поднаторел в поддержании его личного пространства, медленно, зная очень хорошо, что Генри ускользнул бы, когда почувствовал бы угрозу. "Ты можешь не возвращаться домой," сказал он спокойно. "Слишком много воспоминаний. Останься здесь на ночь." Генри покачал головой. "Я не хочу навязываться."  "Когда я увидел некролог, то подготовил гостевую комнату," сказал ему Адам. "Я настаиваю." Он делает ещё один шаг. Если тело мужчины ещё производило тепло, если ледяная вода в его венах каким-то образом производила тепло, Генри чувствовал его через близость, так рядом. "Никого не было рядом со мной, когда мой сын умер." Он положил руку на плечо Генри. Пальцы надавили, как при успокаивающем массаже. "Позволь помочь тебе, Генри. Я позволю тебе говорить про Абрахама, ведь ни одна другая душа в этом мире не поймёт."  Правдивость этого предложения наполнила Генри таким отчаянием. Эбигейл умерла. Абрахам умер. Ни один человек из населения в семь миллиардов не знал его секрет, кроме Адама. Кому ещё он мог любовно рассказать, что он почувствовал, когда Абрахам сказал свое первое слово, когда он впервые пошёл, когда он впервые залез на кровать в грозу? "Когда ему было три," сказал Генри и усмехнулся, хоть его слова и были сдавленными, "эм, Абрахам хотел велосипед." Адам улыбнулся и отвёл его обратно к креслу. "Но велосипеды для детей тогда не были особо распространены. Не говоря уже о том, что мы еще не были особенно богаты." Предложенная гостевая комната не пригодилась. Адам сделал кофе, и оно подпитывало слова Генри всю ночь. Иногда он плакал, иногда он смеялся над такими счастливыми воспоминаниями, что не мог отдышаться. Адам терпеливо пережидал все его реакции, сохраняя в себе сочувствие или веселость. Он комментировал, задавал вопросы, и это больше чем что-либо помогло ему.  "Он не полностью ушёл," говорит Адам солнечным утром. "Когда все остальные умрут и никто не сможет вспомнить его, ты сможешь. Ты, Генри, даришь Абрахаму бессмертие." Это было утешение в самой его сути. Генри жадно принял его. "И если я окончательно умру," сказал он, "пообещаешь ли ты помнить его вместо меня?"  "Я могу," сказал Адам, "если ты взамен запомнишь моего мальчика."  "Ты позволил мне болтать всю ночь," вздохнул Генри. "Боюсь, я очень мало слышал о нем в перерывах." "Я многое не помню," признался Адам. "Это было больше двух тысяч лет назад. Даже я забыл." "Я не хочу," говорит Генри, и он знает, что бесстыдно просит высшие силы, умоляет позволить ему сохранить каждое воспоминание об Абрахаме. "Я не хочу забывать." "Ты?" Адам смеётся. "Нет, Генри, ты слишком хороший отец."