Арматурой

Ему было очень трудно донести до своего мозга первопричину происходящего вокруг безумия. Дело не в том, что о таких вещах никто никогда не писал в тех умных книжках, скоплением потрепанных птиц усевшихся на разваливающейся под весом полке. Все крылось в нежелании принимать случившееся за правду. Мама редко покидала свою комнату в ночной час. Как героиня диснеевских сказок, она падала на свою кровать ровно в десять часов вечера, тут же принимая самую скованную, но при том донельзя ажурную позу. Она не вставала до наступления утра. В семь часов звонил будильник. Однажды Райнер увидел, как холодный серый гранит ее тела превратился в мягкий эластичный мрамор, стоило только ей уснуть. Тогда ему пришлось вскочить в кровати и убить необходимую для отдыха фазу сна - в головном мозге червем засел жуткий кошмар. Он больше десяти минут трясся в рыданиях перед дверью в мамину спальню, но, наконец, когда шум вокруг превратился в невыносимый кошмар, зашел в ее комнату. Она была живым ангелом, когда спала, но в то же время кто-то обрубал ей крылья, стоило только проснуться. Такой он желал ее запомнить: живой, дышащей сквозь твердый камень существования, с тонкими пальцами и гладкими белыми, а не сухими и желтоватыми, руками, с проступившими тут и там венами. Такой, какой она никогда не представала перед ним. И потому, тихо скрипя половицами, он шел в ее комнату каждую ночь, чтобы несколько долгих минут с замершим сердцем глядеть на ее точенные, почти мертвенно-живые черты лица, едва облизываемые лунным светом. В ту зимнюю ночь Райнер тоже встал с кровати, четко попав босыми ступнями прямо в свои мягкие тапочки. Стараясь идти в такт гудящему дыханию дома, ровно по тем половицам, которые не смеют скрипеть даже когда на них опустился тяжелый мешок с книгами - подарок от дяди, решившего начать сдавать одну из комнат в своем доме. В ту ночь мама не уснула. Она вышла из своей комнаты ровно в тот момент, когда ее семилетний сын только-только осмелился высунуть нос в щель от едва приоткрытой двери. Он перестал дышать сразу, как ее нога тяжело опустилась на самую скрипучую половицу. Шаг, еще один, еще. Райнер забыл закрыть шторы в гостиной - тусклый свет из нее ярким бликом отразился от чего-то в руках матери, попадая ровно в мальчишеский глаз. Райнер знал это, у Карины всегда был наготове револьвер, лежал удобно под подушкой и ждал своего часа, когда супер-преступник захочет поживиться чем-нибудь из ее старенькой шкатулочки с украшениями. Сегодня револьвер был крепко зажат в ее руке не по причине ночного нападения грабителей. Тяжело дыша, она прошла рядом с комнатой, четко отстукивая шагами что-то, очень сильно бьющее по детским мозгам. Мальчик нервно сглотнул, машинально моргая, когда блестящая поверхность барабана в очередной раз сверкнула на уровне его глаз. Мама скрылась в гостиной. Тихий скрип двери ощутился почти болезненно. Райнер тогда еще не знал, что в этом мире существует такое явление, как суицид, но натянутые нервы очень сильно пытались сложиться в это слово. Это было логично, ведь об этом никто никогда напрямую не говорил. Тебе не понять, о чем думает тот мужчина в странных башмаках в толпе, когда решает вдруг зевнуть, не прикрыв рот рукой. Или о чем думает та женщина, бегущая куда-то на огромных каблуках. Мысль невозможно поймать в сачок или схватить капканом. Но в этот раз Райнер почувствовал почти физически, что происходило в глубине дома. Его мама и правда шла в гостиную чтобы выстрелить себе в голову. Посекундно детскую комнату наполняли омерзительно липкие слова. Мама любила четкие алгоритмы и вино. Как нужно перейти дорогу, как нужно совершить покупку, как нужно действовать в ситуации, когда в дверь стучится незнакомец. В воздухе завоняло скисшим виноградом, а в мозгу ровной стопочкой улегся план действий. Открыть бутылку. Сесть в кресло. Сделать глоток из бутылки. Проверить патроны в магазине револьвера. Взвести курок револьвера. Сделать еще один глоток из бутылки. Поднести дуло револьвера к правому виску. Райнер крепко ударился лбом о дверь, чтобы больше этого не слышать. — Мама? В тот день Карина не совершила рокового выстрела, а Райнер впервые оказался в чужой голове. Импульсивное движение чужими мышцами - женщина несколько раз ударила рукой с револьвером по подлокотнику, сломав пару пальцев, но все-таки не нажав на курок. — Я схожу с ума? — Нет, милый, это твоя сверхспособность. Ты стал почти как папа, представляешь? — женские губы мягко коснулись мальчишеского лба. — Такой же умный и сильный… Твой папа зажигался как огромный фонарь, представляешь? Человек-Пламя…. Райнер видел его по телевизору. Видел, как тот, улыбаясь, обнимал за талию своих преданных фанаток во время очередного интервью. И видел, как мама думала о папе, глядя на своего сына. О том, как же сильно она хочет его задушить во сне и крепко поцеловать. И отчего-то ему хотелось сделать с собой того же. — Так в чем заключается твоя способность? — рыжий спидстер обежал уже третий круг по кварталу, пока Райнер нелепо глядел перед собой, слушая монотонные рыдания на подкорке сознания. Все в порядке, это у той женщины, что проходит рядом. Это ее старое прошлое, возвращающееся в виде страха. — Что-то типа мозгоправа. — блондин слабо смеется, будучи не в силах прийти в себя после спонтанного использования способности. — Я управляю другими людьми, взаимодействуя с их мыслями и страхами. Галлюцинации еще делаю. Райнеру больше не шесть лет, но в голове все такая же путаница, стоит только мозгу настроиться не на ту волну. В тот день они с Флоком ходили в кино, а Райнер видел перед глазами исключительно белый песок. В ушах шумело ужасно от воплей и криков, какими были наполнены самые ужасающие отделы чужого мозга. Он спрятал лицо в веснушчатом плече, наслаждаясь тишиной белого шума в собственной голове, а рыжий мальчик весь сеанс гладил его спину. Они познакомились в специальном учреждении для подготовки супер-людей к работе на базе государственных органов. Школа для супергероев. Флок всегда походил на пулю, которую мама заботливо поместила в магазин револьвера. Быстрый, обтекаемый, а главное такой же медный на вид. Райнер знал, что из меди людей не бывает, но флок был именно таким. Красивый… Его нужно было беречь от вреда окружающей среды. Губительный кислород превращает блестящую медь в умирающую зеленую массу. Райнер лишал своего мальчика воздуха посредством регулярных поцелуев. Белый шум в голове в такие моменты ощущался спасительной прогулкой на лодке в открытом океане. — Когда я был маленьким, моя мать работала в прачечной. Она урабатывалась до смерти, приходила домой уставшая до невозможности. Тогда я думал, что было бы неплохо начать ее содержать. Помогать финансово. Я даже ходил на пару собеседований, представляешь? Не то, чтобы меня хотя бы раз пробовали выслушать. Работодатели почти идентично говорили, что у них тут не детский сад. Да и мои руки были слишком маленькими, чтобы разгружать фуры. — они лежали на кровати в комнате Флока. Его родители, видимо, знали, что к тому будут ходить в гости друзья - у него была большая двуспальная кровать. — Я безумно счастлив, что у меня появились способности. На последней фразе блондин запнулся, словно бы все за и против вдруг столкнулись, как две огромные волны. Как бы того ни хотелось, поток, наполненный минусами, побеждал, заливаясь холодным потоком в ноздри и раздирая носоглотку. — Благодаря своим способностям, ты встретился со мной. — Флок видит гадкую горечь в чужих глазах и сглаживает углы чужих переживаний мягкостью поцелуя на искусанных губах. Райнер смеется, игнорируя колкое чувство опасности на задворках сознания. Сильная рука обвивает Форстера за талию и прижимает к себе. Свободная ладонь скользит по поясничному изгибу, едва-едва забираясь под кромку обтягивающих штанов. Они дома совсем одни. Супер мягко кладет своего мальчишку на спину и прижимает всем весом к кровати. Рыжик на это смешно скалится, неровно сощурив глаза. Губы мягко коснулись морщинок на его носу. Черная майка скоро оказывается на стуле. Они познакомились на очень странной ноте. Райнер зашел в кабинет, а Флок, не успев нормально затормозить, сбил его с ног. Он тогда очень странное скорчил лицо. Не то это была гримаса боли, не то бесконечного сожаления о случившемся. Уже тогда блондин был ошеломлен внезапным открытием - человек может строить на своем лице что-то странное, но при том оставаться предельно красивым. Он пытался повторять выражения лица перед зеркалом, копировать такую мимику, но вывод очень быстро сам явил себя в голову - такое характерно только для Флока. Рыжик фыркнул, когда язык мягко скользнул по его уху. Мышцы живота напряглись под поглаживанием шершавых ладоней. Браунские зубы сомкнулись над ключицей, выбивая из легких короткий смешок. Это было почти аксиомой, но каждый раз, когда Райнер задумывался, он становился чрезвычайно нежным. Даже когда говорил про свою бедную и очень несчастную мать. Он смещается поцелуями на грудь, трётся носом о бледную, сияющую в свете закатного солнца, кожу, осторожно лижет торчащую горошину соска и что-то неловко бормочет. А следом, на подобные манипуляции, реагирует и член Форстера. Райнер бережно поглаживает пальцами мягкую головку, боясь надавить слишком сильно. Член еще не встал до конца, а оттого всё действо выглядит предельно волнительно. Он гладит ствол, пальцами перебирает мелкие рыжие завитки у корня и медленно принимается двигать рукой. Флок на это лишь обреченно выгибается и притягивает того поближе, мягко лаская уши ладонями. Райнер нерасторопный. Звуки шлепков о кожу такие медленные и почти неощутимые. Усилие воли подавляет лишние, чужие мысли - толчки ускоряются. Флок стонет на одной ноте, беспорядочно стискивая подушку. Легкие поцелуи покрывают его вспотевший затылок, кожу за ухом, лопатки. Блондин бормочет сквозь беззвучные слёзы слова о любви — в голове растекается с оргазмом гадкая мысль о чужой смерти прямо здесь, на этой кровати. Молодой организм еще не научился сортировать карточки с чужими страхами — вытряхивает их в общее пространство, замешивая с личными эмоциями носителя способности. Райнер излишне сильно вбивается в чужое тело, когда голову начинают посещать ужасные мысли. Флок кричит. — Милый мой мальчик, ты так вырос! — сухие материнские руки почти любовно гладят щёки молодого мужчины, когда тот надевает обувь перед выходом. — Посмотри на мамочку своими прелестными голубыми глазками. Да, вот так… Какой же ты красивый, милый мой мальчик… У Райнера никогда не было голубых глаз. Бледно-медовые в лунном свете и яркие янтарные в солнечном; голубые были у отца. Его образ давно размылся в голове, однако материнские слова выгравированными цитатам остались в голове. Карина боится быть брошенной, боится остаться одна. Без своего возлюбленного… Без своего сына. Райнеру тяжело блокировать этот страх в своей голове — он никогда не видел своего родителя, но безудержно рыдал, лёжа в постели, стоило только услышать ужасное «трагически погиб» в новостях. — Мама, мне пора идти в штаб, пожалуйста… — ожогами ощущаются места, где бледные ладони касались его лица. Кожа почти плавится на месте поцелуя. — Милый мой мальчик, не оставляй меня больше так надолго, хорошо? Мне так сложно быть здесь совсем одной… Твоя любимая мама всегда очень по тебе скучает, мой мальчик. — она прижимается холодными, стеклянными губами к его губам. Это не ощущается чем-то живым, но слёзы почему-то брызжут из глаз. В голове пульсирует набатом едва заметное, в сомнении потонувшее, отвращение к каждому атому материи, из которой соткано его собственное существо — смешанная с отвращением материнская любовь. Такое случалось все чаще и чаще. С каждым использованием способности ментальный барьер здравости истощался всё сильнее. Каждое собственное слово - эхо, отталкивающееся от пустоты черепной коробки. Райнер не идиот, но в его голове, кажется, нет больше его собственных мыслей. Всё занял оружейный арсенал, галлюцинациями оседающий в окружающей действительности. — Райнер! Ты слышишь меня?! — Флок кричит, циркулярной пилой проезжаясь по ушам. Наушник-передатчик был хорошей идеей ровно до того момента, пока его сигнал было возможно уловить. Мертвые передатчики не срабатывают. — Райнер! Блондин поднимает голову, глядя на размытый образ перед глазами. Голова ужасно болит, а по виску течет, заливаясь под воротник, яркая кровь. Крепко его приложили, в попытке остановить влияние галлюцинаций на отряд, громилы противника. — Прости, я отключился. Что случилось? — бормочет едва уловимо. — Что случилось?! Да что с тобой, Райнер? — Флок срывается на крик, с волнением заглядывая в глаза менталиста. — Что ты носишься туда-сюда, как угорелый? Райнер не знает, стоит ли ему говорить, что на самом деле он никуда не бегает и просто стоит на месте, выполняя свою работу. — Носиться - твоя задача… — по спине бегут мурашки из-за ощущения неуместности своей подколки. А еще кровь затекла излишне далеко. Спидстер вжимается в тело своего возлюбленного, объятиями пытаясь успокоить себя самого. Райнер скользит ладонями по его обтянутой тканью костюма спине. Правая рука болит, стоит только попытаться пошевелить пальцами. Райнер вжимается лбом в чужое плечо, вслушиваясь в тихий хриплый смех. — Я совсем не помню, что произошло. — блондин дыханием обжигает веснушки у основания чужой шеи. Кровь из виска стекает уже по спине, будя вопрос о неиссякаемости ее запасов. — Вы выяснили, что это за устройство? Я не видел в их головах ничего стоящего. Флок кашляет, царапая пальцами чужую спину. Звуки уходят на второй план, а слова звучат почти изнутри. — Я не видел ничего стоящего. Райнер вздыхает. Завод, притворяющийся заводом по производству одежды, тошнотворно вонял кровью. Здесь как обычно кто-то в кого-то стрелял, вот только в этот раз вонь была в сто раз сильнее. Словно кто-то закинул трупы в местные парогенераторы или прокрутил через гладильный конвейер. Тошнота подступила к горлу. Послышался плеск. Райнера не вырвало, но спина отчего-то стала в разы влажнее. Живот пронзила игла беспокойства. Даже сквозь волну расфокусировки это ощущалось почти по-настоящему. Шум медленно отступил, выпуская во внутрь черепной коробки свет достоверности. Райнер усилием воли оторвал себя от чужого тела и поднял взгляд. Флок стоял у стены, нанизанный нижней частью шеи и левым боком на торчащую арматуру. Кровь алыми пузырями стекала по подбородку, мешаясь со слюной. Руки, висящие как плети по бокам от тела, все еще дергались, создавая впечатление какого-то жуткого танца. Суперкостюм Форстера был изорван в нескольких местах, словно тот многократно на высокой скорости проехался по наждачке бедром или грудью. Живот скрутило еще сильнее. Райнер зажал себе рот рукой, но со звонким стуком о зубы ударился револьвер, висящий на сломанных пальцах правой руки. Указательный и средний, однако же как может менталист умудрится сломать свои пальцы, ковыряясь в чужом сознании? Лёгкие дернулись от первых признаков зарождающейся паники. И тут вдруг Райнер закричал. Это был жуткий, леденящий душу вой, пропитавший не пространство единое, а самые недра внутренностей тела менталиста. Он прижимает к свой голове револьвер, но выстрела не случается — Флок вырывает из его дрожащих рук оружие. По лицу Райнера текут слёзы, со звоном ударяющиеся об уполовиненную винную бутылку. Пистолет со стуком ударяется о стену, когда рыжик бросается на возлюбленного с крепкими объятиями, целует его в висок, губы, нос. Пространство трясет от перестройки устроенной галлюцинациями. А в то же время тело Райнера содрогается от рыданий или предсмертных конвульсий.