:(
27 апреля 2025 г., 19:03
Примечания:
Его мать считает себя недостойной, считает, что ничего не заслужила, но эта мысль - истеричная мерзость в её голове. Расплескивается в разные стороны и пачкает в дерьме её маленького сына. Райнер дрожит как осиновый лист, когда впервые входит в Флока. Он всегда трогал себя зажав зубы и зажмурив глаза. Всегда было до боли, потому что никогда не было «для себя». И сейчас его тошнит до головокружения. Он не может продолжать, он хочет закончить, но до последнего стискивает зубы, пытаясь не сказать тому, кого любит «стой» или «нет». Потому что запрещать пить на вечеринке в клубе, не давать курить лишний раз или беспокоиться за надетый шлем - это можно, это само собой. Но отказать дать пользоваться своим телом - критическая ошибка. Он ведь не человек, когда дело доходит до жертв. Он мученик, в которого его квадратно превратила его мать. И он блюёт в туалете, потому что не заслужил чувствовать, что его любят.
Райнер всегда был честным ребёнком.
Да, это он разбил ту вазу, когда неосторожно пнул мячик, находясь при этом в стенах крошечной квартиры, определенно не предназначенной для спортивных игр. Это он тогда нарисовал на стене в прихожей улыбающегося человека, потому что подумал, что маме нужно видеть улыбки наглядно, чтобы не делать больше такое ужасно пугающее лицо. Он же воткнул гвозди в обесточенную розетку, он же положил Карине под подушку пару карамелек, он же ударил дворового мальчишку и он же в этом честно сознался, когда его спросили напрямую. Потому что каждый честный ребёнок знает, что если не спрашивали - говорить незачем. Ведь лопатой возле собственного будущего надгробья машут только идиоты. Никто в здравом уме не будет рыть себе могилу.
Райнер вырос в безмерно честного мальчишку.
Который никогда ничего не скажет, пока его не спросят.
И нет, дело не в том, что Райнер - тихоня с задней парты, не желающий ни с кем лишний раз парой слов обмениваться.
Из всех, кто Райнера окружал, только пара-тройка могла бы быть названа его недоброжелателями или даже ненавистниками. Но и те глубоко в душе восхищались им. Душа компании, всегда рядом, капитан школьной футбольной команды, человек, способный поддержать, направить, защитить.
Когда мальчишка с кривыми зубами и грязно-русыми волосами прижимал в туалете очередной комок салфеток к кровоточащему носу, он не мог не думать о том, что рука у Брауна отвратительно тяжелая. Именно такую обязан протягивать своему командиру образцовый солдат на награждении «за самоотверженность».
Он общается с другими людьми, шутит, говорит, что думает, хохочет хрипло в ответ и выбивает зубы, когда этого требует момент.
Но про себя никогда не скажет, пока не спросят напрямую.
Райнер часто смотрит куда-то без тени улыбки, не прекращая думать о вещах противных и непоправимых.
А Флок спрашивать не умеет.
Райнер целует его в щёку, вместо ответа на вопрос «как дела?». Языком меж губ толкается, когда в одинокой пустоте класса рыжик вдруг спрашивает о внезапных приливах нежности.
Дома мама спросит, как прошел день в школе, когда Райнер излишне громко стукнет ложкой о стенки кружки, перемешивая сахар. Это не для него - он пьет ужасно горький. И Райнер ей в ответ скажет: «нормально». Потому что у него действительно все нормально.
Он ведь всегда так себя чувствует. И в школе тоже.
Флок знает, как умело рот открывает Райнер, когда нужно поговорить о футбольных клубах или обсудить происходящее на экране. И, чёрт его дери, как же много он способен говорить о байках.
Честно говоря, последнее интересует только Форстера. Потому Браун с каждым разом узнает все больше и больше, продолжая снова и снова поднимая тему посреди обеденного перерыва. Ведь до этого он с головой нырнул в обзоры с ютуба.
И Флок просит его быть открытее.
И Райнер открывается ровно настолько, насколько позволяет внутренний запрет на излишнюю говорливость. Позволяет себе комментарии к чужим озвученным мыслям. Свои комментарии, а не кивок и пара слов в подтверждение.
И они притираются настолько, что уже не представляют существования одного без другого, потому что понимают с полуслова, делят между собой новости, интересы, события из жизни Флока.
А дома ждет мама, а за столом пьет чай её любимый брат, потому что вечного молчаливого «нормально» со стороны сына недостаточно для удовлетворения потребности одинокой женщины в пустой болтовне. Трусливая Карина Браун стыдливо презирает всех её коллег, ведь эти стервы никогда не подумают взять её в свои подружки. Она ведь не заслуживает их внимания.
А Марта из отдела кадров то и дело зовет её на кофе в перерыв.
Райнер сбегает из дома ночью, чтобы скататься с Форстером к реке на великах. А там он открывается достаточно, чтобы побольше рассказать об обстановке дома. Мама работает как лошадь. А дядя, вероятно, эту маму ужасно хочет трахнуть, раз дома ее не покидает и на секунду. И позволяет плакаться себе в плечо, лёжа с ней на диване. Небо красивое. Спасибо, что позвал.
Я бы никогда не пришел сюда один.
— Я хочу кое-что попробовать. — Флок нагло улыбается, когда тянет Райнера за руку к небольшой кровати в углу комнаты.
Карина на работе, дяде нет смысла приходить одному. Они здесь только вдвоем.
И у Райнера болит голова от неправильности происходящих с ним событий.
Райнер прижимается лопатками к спинке кровати, пока Флок удобно размещается между его ног. Гладит до дрожи в позвоночных дисках бёдра. Дышит там, куда дышать не стоит. Глубоко вдыхает и опускается, как может, ниже ртом, пытаясь заглотить мгновенно твёрдый член.
И Райнер тяжело дышит, пытаясь скрыть растущее с возбуждением чувство противной тошноты. Флок делает это дело ужасно хорошо.
Волосы встают дыбом, стоит только подумать. А если опустить взгляд с потолка к собственным ногам… Лоб покрывается испариной, а дышать становится совсем тяжело. Влажные от слюны и смазки губы плотно обхватывают изнывающий ствол и скользят по нему вверх и вниз. Заглотить полностью у рыжика не получается, так что он неустанно помогает себе рукой, двигая ей в каком-то ошалелом ритме. А у Райнера лицо перекашивает в странном желании отрезать собственный член. До тошноты хочется сдохнуть. Он закатывает глаза и дышит через рот, почти касаясь макушкой стены за спиной.
— Как тебе? Скажи мне, что ты чувствуешь. — Флок оторвался от своего дела, облизнув при этом губы, всего на мгновение, не переставая двигать рукой по чужому члену. Одна ладонь легла сверху на головку и грубо огладила ее по кругу. А потом снова и снова, вызывая у Райнера мелкую дрожь во всем теле. И вновь губами, как модно глубже.
И Райнер открывается достаточно, чтобы побыть самым честным мальчиком в мире, каким его и растила его мама:
— Я чувствую, что должен убить себя. — и весь дрожит от кончиков пальцев, до мышц, сокращающих зрачок. Ему до ужаса приятно, но до сердечной недостаточности больно от ощущения запрещенного одним лишь рождением. Это не должно быть приятно, это всегда чтобы скрасить процесс мышления с самим собой. Чтобы не хвататься за нож.
А у Флока глаза по пять копеек. Он замирает, давясь прижатой к нёбу головкой. Перекручивает в собственной голове, собственным голосом, помноженным на чужой хрип, услышанное. И отстраняется, садясь на пятки.
— Что, блять, ты только что сказал? — глаза Флока собирают свет со всего окружения и пучками посылают его Райнеру прямо в сердце и слезящийся в прищуре левый глаз. — Ты серьезно, мать твою, сказал, что хочешь убить себя, пока твой член был у меня во рту? Блять, Райнер, это не смешно нихуя.
А Райнер не смеется. За ужасом в чужих глазах мысленно следует петля-удавка, необходимая для процесса торможения.
